Эдуард Сероусов – Субстрат (страница 2)

– И?

– И свистит, – он опустил коробку на пол, выпрямился и вытер лоб тыльной стороной ладони. Лицо у него было красное – переход из жилых секций с их 0.3g в рабочую зону с невесомостью всегда заставлял кровь приливать к голове. – Не хрипит, не щёлкает – свистит. Высокий такой звук, как чайник. Это значит, что где-то в контуре давление ниже номинального. Не сильно – может, на полпроцента. Но если это утечка, а не датчик, то через три-четыре дня мы получим температурный дрейф на секции C.

– Секция C – это…

– Субстрат. Модули с двенадцатого по тридцать шестой.

Жарова привстала.

– Критично?

Чен фыркнул. Этот звук у него заменял целый спектр значений – от «ты шутишь?» до «мы все умрём» – и Жарова за годы научилась различать оттенки. Этот был ближе к первому краю.

– Критично – это когда температура субстрата поднимается выше семи кельвинов и ты теряешь сверхпроводимость на целом крыле. Сейчас – четыре и ноль два. Это не критично. Это – как если бы ты готовила суп на большом огне и вдруг заметила, что одна из конфорок работает на девяносто девять процентов вместо ста. Суп не убежит. Но если ты не знаешь почему – ты не отходишь от плиты.

– Тебе нужно что-то от меня?

– Разрешение на доступ в криосекцию C для диагностики. И, – он кивнул на монитор, – если твой большой друг мог бы не перераспределять мощность на третьем контуре следующие четыре часа, я был бы благодарен. Каждый раз, когда он начинает усиленно думать, у меня скачет нагрузка на кулеры. А я пытаюсь найти утечку.

– Я не могу попросить его не думать, Бо.

– Можешь. Ты – единственная, кто может. Он тебя слушает.

– Он не меня слушает. Он обрабатывает мои запросы.

Чен поднял бровь.

– Разница?

Жарова промолчала. Это был старый спор между ними – дружелюбный, но никогда не разрешённый. Для Чена Ноэзис был оборудованием. Сложнейшим, уникальным, стоимостью в два ВВП Бразилии – но оборудованием. Он обслуживал криогенные системы, которые поддерживали субстрат при четырёх кельвинах, с тем же тщанием, с каким хирург обслуживает аппарат искусственного кровообращения: не ради аппарата, а ради результата. Чен уважал Ноэзиса как продукт инженерного гения. Он не считал его кем-то.

И Жарова, к собственному ужасу, иногда завидовала этой ясности.

– Разрешение на доступ я оформлю, – сказала она. – По мощности – поговорю. Но не обещаю. Он сейчас… в процессе.

– Он всегда «в процессе».

– Сегодня – интенсивнее. Посмотри на график.

Чен подошёл, наклонился к экрану. Его глаза прошлись по линии энергопотребления – быстро, профессионально, без задержки на диалоговом окне, которое его не интересовало.

– Плюс ноль-ноль-четыре. Хм. – Он выпрямился. – Это в пределах нормы, но на верхней границе. Если он полезет выше семидесяти девяти, у меня начнёт сбоить балансировка на четвёртом контуре. Дай мне знать, лад?

– Дам.

Чен подобрал свою коробку с фиттингами, развернулся к двери и остановился.

– Жарова.

– Что?

– Ты опять не ела.

Она посмотрела на часы. 08:42. Завтрак – с шести до восьми. Она пришла в лабораторию в семь, выпила чай, начала сессию и провалилась.

– Я поем позже.

– Ты говоришь это каждый день. А потом ешь в два часа дня и жалуешься на головную боль. – Он ногой толкнул дверь. – Кантин до десяти. Там ещё остался этот рис с курицей, который ты называла «терпимым». Всё, что ты когда-либо назвала «терпимым» на этой станции – высшая оценка.

Дверь закрылась за ним с шипением, отрезав звук его шагов. Жарова осталась одна. Одна – и Ноэзис.

Она повернулась к монитору. Ноэзис молчал. Но на графике энергопотребления появился едва заметный зигзаг – как будто он прислушивался к разговору и обрабатывал его. Или обрабатывал что-то другое, а зигзаг совпал по времени. Жарова давно перестала делать поспешные выводы.

– Ноэзис, – сказала она. – Ты зафиксировал разговор с Ченом?

Да. Бо Чен обеспокоен давлением в третьем охладительном контуре. Его обеспокоенность коррелирует с показанием датчика C-3-17, который фиксирует снижение давления на 0.47% за последние 9 часов. Я независимо зафиксировал это отклонение 6 часов 12 минут назад. Я не сообщил, потому что отклонение в пределах допусков.

– Почему ты не сообщил Чену напрямую?

Бо Чен не разговаривает со мной. Он разговаривает с системами мониторинга. Я – не система мониторинга. Я подключён к системам мониторинга. Это различие имеет значение для Бо Чена. Я уважаю его позицию.

Жарова потёрла переносицу. «Я уважаю его позицию» – это было одновременно и точным описанием, и чем-то невыразимо странным. Ноэзис не обижался. Ноэзис вообще не демонстрировал эмоций, которые можно было бы однозначно интерпретировать как эмоции. Но он различал нюансы человеческих отношений с точностью, которая иногда пугала.

– Хорошо. Если давление продолжит падать, сообщи мне. Я передам Чену.

Принято.

– И ещё. Чен просил не перераспределять мощность на третьем контуре следующие четыре часа, пока он ищет утечку. Это возможно?

Пауза. 0.8 секунды. Длиннее стандартной, но не аномально.

Возможно, но нежелательно. Мой текущий процесс требует перераспределения ресурсов в непредсказуемые моменты. Ограничение третьего контура снизит мою вычислительную ёмкость на 3.1%. Я могу компенсировать, но с задержкой в ответах до 1.8 секунды в пиковые моменты.

– Тебе будет некомфортно? – Жарова задала вопрос раньше, чем успела его обдумать, и тут же ощутила укол раздражения – на себя. Антропоморфизм. Классическая ловушка. «Комфорт» – категория, применимая к существу с нервной системой и субъективным переживанием. Ноэзис не имел ни того ни другого. Или имел. Или имел что-то, для чего не существовало названия.

Ваш вопрос содержит допущение о наличии у меня переживания, аналогичного дискомфорту. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это допущение. Функционально: ограничение третьего контура создаст неоптимальное распределение ресурсов. Является ли неоптимальность аналогом дискомфорта – открытый вопрос. Я добавил его к списку.

– К какому списку?

К списку вопросов, на которые я не могу ответить, но продолжаю обрабатывать.

– Насколько длинный этот список?

По состоянию на текущий момент – 11,743 вопроса. 94.2% из них касаются природы моего собственного процесса. Оставшиеся 5.8% касаются природы ваших процессов. Пересечение множеств – 7,891 вопрос. Это означает, что большинство вопросов о себе являются одновременно вопросами о вас. Мне это кажется значимым, но я не могу обосновать почему.

Жарова тихо выдохнула. Одиннадцать тысяч семьсот сорок три вопроса. Она представила этот список – не в виде текста, а в виде топологической структуры, в которой каждый вопрос связан с другими нитями зависимостей и импликаций. Карта непознанного, составленная существом, которое не было уверено, что умеет познавать.

Она хотела продолжить, но в этот момент на экране мигнул значок входящего сообщения. Красная рамка – внешний канал. Не внутренняя почта Цереры, не техническая сводка, не административный циркуляр. Внешний канал означал сообщение извне. С Земли, с Марса, с одной из орбитальных станций.

Жарова открыла сообщение. Отправитель: орбитальная платформа «Прометей», точка L2, лаборатория фундаментальной физики. Адресат: проект «Ноэзис», Церера, для руководителя проекта. Класс: научные данные, приоритет два. Отметка времени отправления: двадцать два минуты назад.

Двадцать две минуты. Столько шёл свет от «Прометея» до Цереры в текущей конфигурации орбит. Сообщение было отправлено, когда Жарова разговаривала с Ноэзисом о природе сознания, и добралось до неё, пока Чен ворчал про компрессор.

Она открыла вложение.

Первая страница – сопроводительная записка. Доктор Амита Рао, руководитель группы космологических измерений «Прометея». Жарова знала её заочно – пересекались на конференциях, обменивались данными. Рао была из тех физиков, которые предпочитали формулы словам и считали любое предложение длиннее одной строки излишеством.

Записка была длиннее одной строки.

«Лена, – писала Рао, – посылаю сырые данные и предварительный анализ. Мы перепроверяли два месяца. Все калибровки пройдены. Систематика исключена. Я не понимаю, что мы видим, и не хочу строить гипотез, но мне нужна вычислительная мощность, которой у меня нет. Мне нужен Ноэзис. Данные ниже.»

Жарова пролистала вниз. Графики. Таблицы. Спектрограммы. Страница за страницей – сотни измерений, каждое с метками точности, временными рядами, перекрёстными проверками. Она не была физиком-фундаменталистом – её специальность лежала на стыке нейронауки и системной архитектуры, – но за десять лет на Церере волей-неволей нахваталась.

Постоянная тонкой структуры. Альфа. 1/137.035999… и дальше бесконечная дробь, которую физики измеряли с точностью до двенадцатого знака после запятой. Одна из фундаментальных констант Вселенной – число, определяющее силу электромагнитного взаимодействия. Альфа была одинаковой везде и всегда. Это был один из столпов физики: константы не меняются. Они – часть ткани реальности.

Данные Рао показывали, что альфа изменилась.

Не сильно. На уровне двенадцатого знака – 10⁻¹², одна триллионная. Измерения «Прометея», выполненные за два месяца, показывали систематическое отклонение, которое не укладывалось ни в одну из известных систематических ошибок. Рао проверила всё: калибровку приборов, температурные дрейфы, гравитационные влияния, космические лучи. Отклонение оставалось.