Эдуард Сероусов – Слепое пятно вида (страница 13)

– Это не частотный сигнал, – сказал Рэй. – Это не узкополосный передатчик, не пульсар, не лазер. Это… паттерн корреляций. Связи между точками данных, которые по отдельности выглядят как шум, но вместе – образуют структуру.

– Именно, – сказала Лина. – Это паттерн, существующий не в отдельных значениях, а в отношениях между значениями. Ни одна точка данных по отдельности не является аномальной. Аномально – то, как они связаны друг с другом. Человеческое восприятие обрабатывает данные поэлементно: вот яркое пятно, вот тёмное, вот полоса. Мы видим деревья, не лес. Алгоритм видит лес – и в лесу есть рисунок. Но рисунок виден только целиком, а «целиком» – это двадцать терабайт одновременно. Ни один мозг не обрабатывает двадцать терабайт одновременно.

– Мозг обрабатывает примерно одиннадцать миллионов бит в секунду на сенсорном уровне, – сказал Рэй. – Из них в сознание попадает от сорока до пятидесяти.

– Вот. Фильтрация. Одиннадцать миллионов на входе – пятьдесят на выходе. 99,9995% информации отбрасывается до того, как вы её осознаёте. Вопрос: по какому принципу?

– По принципу предсказательной модели, – сказал Рэй. Это была его территория; он говорил увереннее, быстрее. – Предиктивное кодирование. Мозг генерирует прогноз реальности и обрабатывает только ошибки предсказания – то, что не совпадает с прогнозом. Всё, что совпадает, подавляется. Таламус – ключевой узел: ретикулярное ядро таламуса контролирует, какие сенсорные данные проходят в кору, а какие – блокируются.

– А если прогностическая модель – системно неполна? Если она оптимизирована эволюцией для определённого класса стимулов – хищники, пища, социальные сигналы, – и всё, что за пределами этого класса, попадает в категорию «нулевая априорная вероятность»? Байесовский вывод с нулевым prior'ом, Рэй. Мозг не может обработать стимул, для которого не существует прогностической модели. Не «не обращает внимания» – не может. Вычислительно. Архитектурно.

Рэй молчал. Он думал. Лина продолжила – медленнее, как если бы формулировала для себя, а не для него:

– Ваши пациенты. Семь человек с идентичными паттернами таламической активации. Ретикулярное ядро – работает на пределе, вы сами писали. Фильтр перегружен. Теперь: мой алгоритм находит сигнал, который все человеческие алгоритмы классифицируют как шум. Сигнал находится в классе стимулов, для которого человеческий мозг не имеет prior'а. Что, если ваши пациенты – люди, у которых таламический фильтр слабее? Люди, чей мозг пропускает то, что наш – блокирует? И паттерн активации, который вы видите на фМРТ, – это подпись борьбы: фильтр пытается заблокировать, и не справляется, и перегружается, и у всех семерых перегружается одинаково – потому что стимул одинаковый?

– Это гипотеза, – сказал Рэй.

– Это гипотеза, которую можно проверить прямо сейчас, – сказала Лина. – Если фильтр настроен на блокировку определённого класса сигналов, то форма фильтра – ваш паттерн нейронной активации – должна коррелировать с формой сигнала – моей разметкой алгоритма. Замок и ключ. Вы привезли данные?

Рэй достал ноутбук.

Следующие шесть часов они работали. Не разговаривали – работали: два человека перед мониторами, обменивающиеся данными, скриптами, визуализациями. Рэй впервые за двадцать один месяц чувствовал – нет, не чувствовал; функционировал в состоянии, которое можно было бы описать как соответствие: его навыки и задача совпали, как совпадает инструмент и операция, для которой он создан. Он был нейровизуализатором, и перед ним была задача нейровизуализации, и всё остальное – жара за стенами, козы на поле, пыль, горе, вина – отступило на периферию.

Лина рядом – в соседнем кресле, в метре от него, – двигалась иначе: быстро, рвано, переключаясь между тремя задачами одновременно, бросая незаконченные скрипты и возвращаясь к ним через двадцать минут. Она бормотала – полуфразы, обрывки формул, имена переменных – и этот фоновый шум был, как ни странно, нераздражающим; он напоминал гул серверов, и Рэй включил его в звуковой фон помещения и перестал замечать.

К полуночи по местному времени – Рэй не ел с самолёта, и обнаружил это только тогда, когда Джамал, постдок Лины, принёс им даал и рис в пластиковых контейнерах, и Лина сказала «Ешь, Рэй, ты зелёный», и он посмотрел на свои руки и убедился, что не зелёный, но поел, потому что топливо необходимо для вычислений, – к полуночи у них был результат.

Рэй вывел его на центральный монитор.

Корреляция между формой таламического паттерна «семёрки» и структурой сигнала, выделенной алгоритмом Лины: r = 0,89. Высокая. Не единица – 0,89. Но не случайная; p-значение – меньше 10^-12. Статистически значимо за пределами любого разумного порога.

Рэй смотрел на число. 0,89.

Замок и ключ. Не идеальное совпадение – 0,89, не единица. Но контуры совпадали. Там, где алгоритм видел пики структуры, – мозги семерых показывали пики фильтрации. Там, где алгоритм видел провалы, – фильтрация ослабевала. Форма сигнала – в радиоастрономических данных, записанных тридцатью антеннами в поле под Пуной, – совпадала с формой нейронной борьбы в мозгах семи людей в шести странах.

– Ноль целых восемьдесят девять, – сказала Лина тихо. Она тоже смотрела на экран. – Это… Рэй, вы понимаете, что это значит?

– Это значит, что ваш сигнал и мой паттерн – связаны. Это не доказывает, что связь причинная. Это не доказывает, что сигнал – источник «видения». Это доказывает только корреляцию.

– Корреляция 0,89 между радиоастрономическим сигналом и нейронной активацией при шизофрении. Между телескопом и мозгом. Между космосом и клиникой. Рэй, это не должно коррелировать вообще. Это – как корреляция между температурой на Юпитере и ценой акций Apple. Если она есть – что-то происходит.

– Или мы допустили ошибку.

– Или мы допустили ошибку, – согласилась Лина. – Давайте проверим.

Они проверяли до четырёх утра. Перетасовали данные: разрушили структуру сигнала случайной перестановкой, сохранив статистические свойства. Корреляция с перетасованными данными: 0,03. Шум. Перетасовали паттерн фМРТ: 0,05. Шум. Вернули оригиналы: 0,89. Стабильно.

Лина сделала ещё одну проверку – использовала второй, трансформерный алгоритм. Его разметка сигнала отличалась от первого в деталях, но совпадала в крупных чертах. Корреляция с паттерном фМРТ: 0,84. Ниже, чем у первого алгоритма, но в том же диапазоне.

Рэй закрыл ноутбук. Открыл. Посмотрел на число. Закрыл. Встал и вышел наружу.

Четыре утра. Индия. Небо – чёрное, без луны, звёзды – ярче, чем в Сан-Франциско, потому что вокруг не было города, только поля и антенны. Тридцать белых чаш, направленных вверх, неподвижных. Ночной воздух – тёплый, двадцать шесть градусов, с запахом земли и чего-то цветущего. Стрекотание цикад – непрерывное, ритмичное, как тактовая частота процессора.

Рэй стоял на парковке перед серверной и смотрел на антенны. Они слушали. Шестьдесят лет – слушали. И за эти шестьдесят лет ни один человек, смотревший на их данные, не увидел сигнал, который был там всегда.

Слепое пятно. Видовое. Не метафора – факт.

Он вернулся внутрь.

Лина не выходила. Она сидела за терминалом, и на экране перед ней был не сигнал, а что-то другое – база данных научных публикаций, PubMed, с результатами поиска.

– Рэй, – сказала она, не оборачиваясь. – Подойдите. Я нашла кое-что.

Он подошёл. На экране – список публикаций, отфильтрованный по ключевым словам: «thalamic reticular nucleus», «perceptual gating», «sensory filtering», «anomalous suppression». Стандартная нейробиологическая литература – сотни статей за десятилетия. Но Лина отсортировала иначе: она искала не опубликованные статьи, а отменённые.

– Смотрите, – сказала она. – Вот здесь. 1974 год. Группа из четырёх нейрофизиологов при CERN – Бернар Гренье, Хильда Мюллер, Такеши Ямамото, Пол Стоун. Публикация в Nature: «Anomalous Thalamic Gating Patterns During Exposure to Non-Standard Sensory Stimuli». Принята к печати. Потом – отозвана. Без объяснения. Я нашла запись в архиве Nature: «withdrawn at authors' request». Авторы попросили отозвать собственную статью из Nature.

– Это случается, – сказал Рэй.

– Это случается, когда находят ошибку. Но Гренье, Мюллер, Ямамото и Стоун после отзыва не опубликовали ни одной статьи по этой теме. Ни одной. Все четверо – специалисты по таламической фильтрации – просто перестали публиковаться в этой области. Одновременно. В 1974 году. Гренье перешёл в административную должность в Женеве. Мюллер – в частную фармакологическую компанию. Ямамото вернулся в Японию. Стоун умер в 1982-м – автокатастрофа.

– Совпадение, – сказал Рэй, и слово прозвучало неубедительно даже для него.

– Подождите. Это не всё. Я стала искать другие отозванные или неопубликованные исследования по таламической фильтрации в 1970-х. Нашла ещё три. Все – 1974–1976 годы. Все – из разных институтов. Все – внезапно прекращены. Авторы – перешли в другие области или прекратили публикационную активность. Я проверила финансирование – двух из четырёх проектов – и вот где становится интересно.

Она открыла другую вкладку. Грантовая база данных, архивные записи.

– Оба проекта финансировались из одного источника: «Programme spécial de recherche neurocognitive» – специальная программа нейрокогнитивных исследований. Звучит академично. Но фонд зарегистрирован не в университете, не в национальном агентстве – он проходит через бюджет Генерального секретаря ООН. Прямое финансирование из ООН. Без промежуточных агентств, без публичной отчётности, без рецензирования грантовых заявок.