Эдуард Сероусов – Садовники бездны (страница 12)

Она не знала, что его пробуждение – момент, когда наноструктуры в его мозгу наконец активировались – произошло двенадцать лет назад, в ночь защиты докторской. Что с тех пор он жил с голосом в голове – не постоянным, не громким, но направляющим. Указывающим путь. Отмечающим людей, которых нужно найти.

Она была отмечена ярче всех.

Он не знал почему. Просто знал: эта женщина важна. Для будущего, которое он не мог увидеть, но чувствовал – как чувствуют приближение грозы.

И теперь, глядя на неё через столик в маленьком женевском кафе, он думал: началось. Что бы это ни было – началось.

Вслух он сказал:

– Ваш рейс. Который час?

Майя взглянула на часы и вскочила.

– Боже. Я опаздываю.

– Такси до аэропорта – пятнадцать минут. Успеете.

– Вы уверены?

– Я часто летаю из Женевы.

Он встал, оставил деньги на столе – слишком много, старик Жан-Пьер точно будет ругаться – и вышел с ней на улицу.

Такси нашлось сразу – маленькая жёлтая машина, водитель с усами и газетой.

Майя открыла дверь, но не села. Обернулась.

– Спасибо, – сказала она. – За всё.

– До встречи в Петербурге, – ответил он. – В сентябре. Я пришлю документы.

– Хорошо.

Она села в такси. Дверь захлопнулась. Машина тронулась.

Дмитрий стоял на тротуаре и смотрел, как она уезжает. Утреннее солнце било ему в спину, и его тень – длинная, тонкая – тянулась вперёд, к озеру.

Началось, повторил он про себя. Что бы это ни было – началось.

В его голове – там, где жил голос – было тихо. Впервые за двенадцать лет.

Это могло значить что угодно: конец задания, начало нового этапа, просто пауза.

Он не знал.

Но он знал одно: Майя Никитина – та женщина, которую он искал. Та, что найдёт дверь. Та, что задаст вопросы, на которые никто не решается ответить.

Через тридцать восемь лет она узнает правду. О нём. О Ткачах. О Солнце.

Но сейчас – в это мартовское утро 2309 года, на набережной Женевского озера – она была просто молодой учёной, которая согласилась на кофе с незнакомцем.

И это было хорошо.

Это было достаточно.

Дмитрий развернулся и пошёл прочь. У него была лекция в Цюрихе через два дня. Работа. Жизнь. Всё, что заполняло годы между моментами, когда голос указывал направление.

Но теперь – впервые за долгое время – он чувствовал: направление найдено. Путь определён.

Осталось только пройти его.

Глава 4: Раскол

Земля, июнь 2347 года – три месяца после контакта

Москва

Площадь перед Кремлём не вмещала всех.

Люди стояли плотно, плечом к плечу, – сто тысяч человек, может быть, больше. Они заполнили Красную площадь до краёв, выплеснулись на прилегающие улицы, облепили крыши и балконы старых зданий. Над толпой колыхались знамёна – чёрные, с белым солнцем в центре. Символ, который три месяца назад не существовал, а теперь был известен каждому человеку на Земле.

Консервативный Альянс. Защитники человечества. Те, кто сказал «нет».

Виктор Рен стоял на трибуне и смотрел на море голов внизу. Солнце – настоящее, земное, то самое, которому осталось восемьдесят лет – било ему в лицо, и он не щурился. Он разучился щуриться сорок девять лет назад, когда другое солнце – солнце Новой Эллады – взорвалось вместе с его семьёй.

Рядом с ним на трибуне – офицеры, политики, лица, которые он едва знал. Они пришли к нему, не он к ним. Три месяца назад он был отставным маршалом, человеком, чьё время прошло. Теперь – голос сопротивления.

Смешно, подумал он. Я не хотел этого. Я хотел только покоя.

Но покой – роскошь для мёртвых. А он всё ещё был жив.

Толпа скандировала его имя. «Рен! Рен! Рен!» Ритмично, как удары сердца. Как военный марш.

Он поднял руку, и площадь замолчала. Не сразу – волна тишины прокатилась от трибуны к краям, гася голоса, как огонь гасит свечи. Через минуту – полная тишина. Сто тысяч человек ждали.

Рен не любил речи. Он был солдатом, не политиком. Но солдат делает то, что нужно.

– Три месяца назад, – начал он, и голос, усиленный динамиками, разнёсся над площадью, – мы узнали, что не одиноки.

Пауза. Он позволил словам осесть.

– Три месяца назад существа, называющие себя Садовниками, объявили нам приговор. Наше Солнце умрёт. Через восемьдесят лет. Не случайно – намеренно. Они убьют его, как убили тысячи других звёзд до этого. Они назвали это Протоколом Засева.

Ропот в толпе – гневный, низкий.

– Они сказали нам: выбирайте. Эвакуация, сопротивление или принятие. Три варианта. Три судьбы. – Рен сделал паузу. – Но они забыли сказать главное.

Он наклонился вперёд, к микрофону, и его голос стал тише – но не менее отчётливым.

– Они забыли сказать, что мы – не скот. Не семена. Не удобрение для их космических садов. Мы – люди.

Рёв толпы. Знамёна взметнулись вверх, чёрное море с белыми солнцами.

Рен поднял руку снова, и рёв стих.

– Они называют себя Садовниками. Они называют нас – материалом. Сырьём. Чем-то, что можно использовать и выбросить.

Его голос стал жёстче.

– Я называю их – врагами.

Снова рёв. Громче, яростнее.

– Они хотят убить наше Солнце. Они хотят уничтожить наш дом. Они хотят, чтобы мы поблагодарили их за это.

Он выпрямился. Шрам на его лице – память о Новой Элладе, о дне, когда мир рухнул – белел на загорелой коже.

– Я говорю – нет.

Пауза. Тишина – абсолютная.

– Лучше погибнуть людьми, чем выжить рабами. Лучше красивая смерть, чем жалкая жизнь под присмотром тех, кто считает нас насекомыми. Лучше сражаться – даже если победа невозможна – чем склонить голову перед теми, кто видит в нас только топливо для своих вселенных.

Он обвёл взглядом толпу – сто тысяч лиц, сто тысяч пар глаз, устремлённых на него.

– Нам говорят: сопротивление бессмысленно. Они сильнее. Они древнее. Они умнее.

Его губы искривились в подобии улыбки – холодной, режущей.