Эдуард Сероусов – Реликтовая связь (страница 7)

– Я не использую личные обстоятельства сотрудников как инструмент давления, – сказал Ваал. – Но я не притворяюсь, что не вижу их. Ваш контакт со связью – ценен. Ваша мотивация – причина, по которой контакт возможен. И она же – причина, по которой я не могу вам доверять полностью. – Он посмотрел на неё прямо, без увёрток. – Вы учёный, доктор Чэнь. Но вы также вдова. И я не знаю, какая из этих ролей определяет ваши решения.

– Я тоже не знаю, – сказала Лина. И удивилась собственной честности. Ваал, видимо, не удивился – кивнул, коротко, как кивают ответу, который ожидали и который предпочли бы не получать.

– Хорошо. Тогда – давайте будем работать с тем, что есть.

Он встал. Подошёл к окну. Горы за стеклом стояли неподвижно, как стояли тысячу лет назад, когда Женевы ещё не было – ни старой, ни высокой, ни затопленной. Ваал смотрел на них, и Лина подумала, что он видит не горы – видит время, геологическое, безразличное, в котором человечество было вспышкой длиной в мгновение.

– Мы рассматриваем несколько опций, – произнёс он, не оборачиваясь. – Экранирование – текущая стратегия. Эффективна локально, неприменима глобально: не хватает метаматериалов, не хватает энергии, не хватает времени. Мы экранируем крупнейшие эхо-камеры, но мелкие – сотни, тысячи – вне контроля. Аномалия растёт быстрее, чем мы строим экраны.

Он повернулся.

– Есть другая опция. Сдерживание. Не локальное – глобальное.

– Какого рода?

– Технологического. – Ваал не уточнил. Его лицо не изменилось – то же выражение человека, который давно перестал отделять будничное от чудовищного, потому что в его мире они стали одним и тем же. – Подробности – не для этого разговора. Но вам следует знать, что опция существует и что она – реальна.

Лина почувствовала, как что-то в её позвоночнике сжалось. Не страх – предчувствие страха, как запах дыма за мгновение до того, как увидишь огонь.

– Глобальное сдерживание, – повторила она. – Вы говорите об оружии.

– Я говорю об инструменте, доктор Чэнь. Оружие – это вопрос намерения. Хирургический скальпель – оружие, если им режут горло. Инструмент, если им удаляют опухоль.

– И что в данном случае – горло, а что – опухоль?

Ваал посмотрел на неё. Долго, внимательно, с тем выражением, которое она начинала узнавать: оценка, калибровка, расчёт. Не холодный – просто точный, как всё, что он делал.

– Аномалия Танаки – не болезнь, – сказал он. – Я знаю. Вы знаете. Мы оба знаем, что то, с чем мы имеем дело, – не вирус и не поломка мозга. Но терминология не меняет арифметики: двести пятьдесят тысяч сегодня, восемьсот миллионов через одиннадцать лет, четыре миллиарда через двадцать три. Каскадные отказы через пятнадцать. Если то, что мы наблюдаем, – приглашение, то это приглашение на похороны нашего вида. Красивые похороны, возможно. Но похороны.

Он подошёл к столу. Его рука легла на поверхность – большая, с аккуратно стриженными ногтями, с обручальным кольцом, которое Лина заметила только сейчас. Широкое, потёртое, старого золота. Он был женат. Или был женат. Она не знала, и в личном деле директора Консорциума таких подробностей не было.

– Мы уже пробовали локальное решение, – сказал Ваал. – Извлечение. Прибор, способный прервать когерентное состояние и вернуть сознание в тело.

Лина застыла. Она знала о попытках – в самых общих чертах, из оговорок Ибрагима, из обрывков разговоров в столовой «Периметра», из классифицированных заголовков файлов, которые ей не хватало допуска открыть. Но услышать это от Ваала – прямо, без эвфемизмов – было другое.

– Результаты… неоднозначные, – сказал он. И в этом слове – «неоднозначные» – было больше, чем он произнёс. Оно было произнесено чуть медленнее остальных, с микроскопической паузой перед ним, и Лина поняла: за «неоднозначными» стоит конкретная история, конкретные тела, конкретные глаза, которые открылись – или не открылись – после процедуры.

– Сколько попыток? – спросила она.

– Семь.

– Сколько успешных?

Ваал помолчал. Не ради драматизма – ради точности: он выбирал формулировку, которая не содержала бы лжи, но и не выдавала бы всей правды.

– Определение «успеха» – дискуссионно, – сказал он. – Два субъекта вернулись к функциональному состоянию. Три – в вегетативном. Два – без эффекта. Если считать «успехом» возвращение сознания – два из семи. Если считать «успехом» возвращение человека – вопрос остаётся открытым.

Возвращение человека. Лина услышала разницу. Сознание – это данные, паттерн, функция. Человек – это всё остальное: память о том, кем ты был, способность узнать себя в зеркале, привычка класть ключи в один и тот же карман. Можно вернуть сознание и потерять человека. Ваал знал это не теоретически.

– Вы встретитесь с одним из результатов, – сказал он. – В ближайшее время. Я попрошу вас провести независимую оценку. Нейрофизиологический профиль, когнитивные тесты – стандартный набор. Плюс одна вещь, которую не может дать ни один другой исследователь «Периметра»: ваше собственное восприятие. Вы были в контакте со связью. Вы знаете, как она ощущается. Я хочу, чтобы вы посмотрели на этого человека и сказали мне, что вы видите.

– Кто этот человек?

Ваал не ответил сразу. Он смотрел на горы, на свои руки, на обручальное кольцо – последовательность, которая выглядела случайной, но не была. Потом:

– Моя дочь.

Он сказал это тем же тоном, что и «четыре миллиарда через двадцать три», и именно поэтому Лина поняла, что стоит за этими двумя словами. Человек, который произносит «моя дочь» как число в экспоненте, – человек, который заставил себя видеть в собственном ребёнке статистику, потому что если позволить себе видеть дочь – стена, которую он строил три года, рухнет, и под ней не будет ничего, кроме руин.

– Ева Ваал, – сказала Лина. Она слышала имя. Все в «Периметре» слышали – шёпотом, в курилках, в оговорках, как слышат имя призрака, который живёт этажом выше. Дочь директора. Первая спящая, которую вернули.

– Ева Ваал, – подтвердил он. – Двадцать восемь лет. Провела в аномалии четырнадцать месяцев. Извлечена. Жива. Функциональна. – Пауза. Та самая – перед последним словом, которую Лина узнала бы в любом контексте, потому что Алекс делал точно так же. – Изменена.

Он подошёл к двери. Остановился.

– Послезавтра – трансляция с Титана. Зонд войдёт в контакт с объектом. Я хочу, чтобы вы были здесь, с полным мониторингом. Нейроинтерфейс третьей версии, максимальная чувствительность. Если объект на Титане резонирует на ноль-семь герц – и если ваш мозг снова войдёт в когеренцию – я хочу это видеть. В реальном времени.

– Вы хотите использовать меня как приёмник.

Ваал обернулся. На его лице – впервые за весь разговор – промелькнуло что-то помимо расчёта. Не вина. Не сочувствие. Скорее – узнавание: он увидел в ней что-то знакомое и не был уверен, что это хорошо.

– Я хочу понять, что мы нашли, – сказал он. – И у вас есть инструмент, которого нет ни у кого: мозг, способный слышать то, что остальные не слышат. Я могу приказать – ваш контракт это позволяет. Но я прошу. Разница для меня важна, даже если результат одинаковый.

Лина думала три секунды. Потом:

– Я буду.

Ваал кивнул. Открыл дверь. И уже в коридоре, не оборачиваясь, произнёс:

– Доктор Чэнь. Когда встретитесь с Евой – не жалейте её. Она этого не любит. И не заслуживает.

Дверь закрылась. Зал совещаний опустел. Горы за окном стояли, как стояли всегда, – безразличные, холодные, настоящие.

Лина осталась одна с тишиной, которая после слов Ваала ощущалась иначе – тяжелее, плотнее, будто воздух в зале загустел от чисел, которых в нём больше не было, но которые оставили отпечаток, как тела оставляют отпечаток в кроватях хосписа: невидимый, но ощутимый.

Четыре миллиарда. Каскадные отказы. Оружие, которое он назвал инструментом. Дочь, которую он назвал результатом. И – просьба, которая была приказом, одетым в вежливость, как скальпель – в стерильную упаковку.

Она вышла в коридор. Шаги отдавались эхом – акустика бывшего суда, неумолимая и точная.

Ибрагим ждал внизу, у лифта, с планшетом под мышкой и выражением лица, которое на ком-нибудь менее сдержанном было бы нетерпением.

– Ну? – спросил он.

– Ноль семь, – ответила Лина. – Титан. Та же частота.

– Я слышал. И?

– И послезавтра зонд коснётся объекта. Ваал хочет, чтобы я была в зале с нейроинтерфейсом.

Ибрагим снял очки, протёр, надел. Дважды – значит, он не просто думал, а боролся с тем, что думал.

– Приёмник, – сказал он. Не вопрос.

– Да.

– Лина. – Он понизил голос. Лифт гудел где-то внизу, приближаясь. – То, что ты нашла вчера, – корреляция с Карпатами, – и то, что Ваал сейчас показал, – это одна и та же частота. Один и тот же сигнал. На расстоянии полутора миллиардов километров. Если это совпадение – я атеист в мечети. Если нет…

– Если нет – то мы нашли не объект. Мы нашли передатчик.

Лифт приехал. Двери раскрылись. Ибрагим зашёл, она – за ним. Двери закрылись.

– Или приёмник, – сказал Ибрагим. – В зависимости от того, в какую сторону идёт сигнал.

Лифт поехал вниз. За стеклянной стеной кабины – ярусы Женевы-Высокой, один за другим, как страницы книги, которую листают слишком быстро.

– Или маяк, – тихо сказала Лина.

Ибрагим не ответил. Его палец начал стучать по планшету – быстро, ритмично, как метроном, отсчитывающий время, которого у них, по словам Ваала, может быть, не было.