Эдуард Сероусов – Притяжение (страница 2)
Он сказал «ветер» ещё раз, про себя, и поехал. Так удобнее было. Так всё оставалось обычным утром, в котором голуби взлетают столбом, струя гнётся коленом, а грузик на нитке тихо тянется к башне, — и всему этому есть простое имя, и имя это — ветер.
Отрицание всегда начинается с малого. С человека, который видел и решил, что не видел.
В части было пусто и гулко. Смена тянулась к обеду, тот ленивый час, когда уже ничего не должно случиться, а если случится, то это будет несправедливо.
Гриша грел в микроволновке вчерашнее. Диспетчер, Маринка, скучала за пультом, листала телефон. По радио — обычный фон, потрескивание, чужие позывные, далёкая жизнь других экипажей.
— Костя. — Гриша поставил перед ним тарелку, которую Костя не просил. — Ешь. На тебя смотреть страшно.
Костя посмотрел на тарелку. Есть не хотелось. Хотелось понять, куда делось ощущение, что мир стоит на месте.
— Слушай, — сказал Гриша, садясь напротив. Он перестал свистеть, и от этого Костя поднял глаза: Гриша свистел всегда, тишина Гриши была событием. — Я тебе про Лёшку не просто так. Ты три года ходишь как… — Он поискал слово, не нашёл, махнул рукой. — Как человек, который ждёт автобус, который уже ушёл. Понимаешь? Стоишь на остановке. Автобуса нет. А ты стоишь.
— Гриш.
— Нет, ты послушай. Тёмы нет. — Гриша сказал это имя прямо, в лоб, как никто не говорил, и Костю обдало холодом, будто открыли окно. — Тёмы нет уже три года. А ты есть. И Лёшка есть, и он, дурак, тебя зачем-то выбрал. И суббота есть. Сходи. Просто сходи и постой на трибуне. Это не предательство — жить.
Костя открыл рот. Что-то такое было готово выйти — может, «да», может, «не лезь», он сам не знал.
И в этот момент гул изменился.
Не громче. Не тише. Он сменил тон — будто огромный инструмент, который тянул одну ноту годами, вдруг тронул соседнюю струну. Костя почувствовал это раньше, чем осознал, — по коже, по корням зубов, по тому, как дрогнула в стакане вода. Маринка подняла голову от телефона. Гриша осёкся на полуслове.
— Это что? — спросила Маринка.
Свет на секунду стал странным. Не мигнул — стал гуще, желтее, будто воздух между лампой и столом набрал плотности. Тарелка на столе тихо проехала пару сантиметров и остановилась. Сама. По ровному столу.
По радио сквозь треск прорвался чей-то голос — далёкий, чужой, без позывного, на одной ноте с гулом:
— …отклонение по основному контуру… держим параметры… всем оставаться…
И оборвался.
Где-то наверху, за рекой, в сером гудящем стволе, что-то очень большое только что начало происходить. Костя ещё не знал, что именно. Знал одно, кожей, костями запястий, той порвавшейся три года назад жилой, которая вдруг натянулась: руки лучше держать наготове.
Часть 2. Низ
Они выехали без вызова.
Вызова не было — был гул, сменивший ноту, был оборванный голос в радио, была тарелка, проехавшая по ровному столу. Этого хватило. Маринка ещё кричала им вслед что-то про «ждите подтверждения», когда машина уже шла к реке, и Гриша молчал, вцепившись в поручень, и не свистел.
Город по дороге был обычным — и в этой обычности Костя теперь читал то, чего не читал утром. Слишком ровно взлетали птицы. Слишком долго висел на светофоре сорвавшийся с дерева лист. У витрины качнулась и не вернулась к стене прислонённая лестница — поехала верхним концом не вниз, а вбок, к реке, и упала медленно, как в воде.
— Костян. — Голос у Гриши сел. — Ты это видишь?
— Вижу.
Они выскочили на ту самую площадь у реки. Фонтан ещё бил. Люди ещё шли. До башни отсюда было метров пятьсот по прямой, через мост, — и над мостом, над серым стволом, воздух дрожал, как над раскалённым асфальтом, только это был не жар. Это было что-то, чему Костя не знал имени и не хотел знать.
Он успел открыть дверь машины. Успел поставить одну ногу на брусчатку.
И тогда по площади прошёл первый импульс.
Сначала исчез звук.
Не оглушило — наоборот. Как будто кто-то взял и выключил нижний регистр мира: гул машин, шорох толпы, плеск фонтана. Осталась тонкая звенящая тишина, в которой Костя слышал собственную кровь.
А потом площадь поднялась.
Он видел это и не мог поверить тому, что видит. Голуби с бортика — уже привычно столбом, вверх. Брызги фонтана — не упали, поползли в небо медленными светящимися гроздьями, разворачиваясь, как фейерверк в обратную сторону. Женщина с двумя пакетами — пакеты всплыли первыми, потянули руки вверх, потом оторвались от земли её каблуки, и она поднималась, нелепо перебирая ногами в воздухе, с открытым в беззвучном крике ртом. Велокурьер вместе с велосипедом. Скамейка. Урна, рассыпая по небу мусор аккуратным расширяющимся облаком. Коляска — детская коляска у края площади, которую молодая мать только что отпустила одной рукой, чтобы поправить шарф, — поднималась тоже, медленно, бережно, вместе с ребёнком внутри.
Всё это всплывало в полной тишине, без единого звука, в косом утреннем свете — и было бы красиво, нестерпимо красиво, если бы не было концом света.
Костя стоял одной ногой на земле, одной в машине, и его не подняло — порог импульса прошёл в трёх метрах, по той стороне площади, и его край лизнул только волосы, поднял их дыбом и отпустил. Он смотрел, как в небе, на высоте третьего этажа, висит город. Висит и медленно поворачивается.
А потом импульс кончился.
И всё вернулось.
Возврат был не такой, как подъём. Подъём был медленным и бережным. Возврат — мгновенным. Тишина лопнула, и звук обрушился весь сразу, чудовищный, — звук падения целой площади. Люди, скамейки, фонтанная вода, голуби, урна, велосипед — всё, что секунду назад парило, рухнуло вниз с той высоты, на которую успело подняться, и брусчатка приняла это с тупым множественным грохотом, в котором Костя различал и не хотел различать отдельные звуки.
Закон, понял он позже, гораздо позже, когда был способен думать. Закон, который не отменить: что поднялось — упадёт. Сколько забрали — столько и вернут. Баланс сходится всегда. Просто сходится не там и не так.
Сейчас он не думал. Сейчас он уже бежал.
Коляска.
Он выхватил её взглядом ещё в воздухе и теперь, на бегу, считал — не словами, телом: высота, угол, точка падения. Коляска поднялась невысоко, метра на два, у самого края, где импульс был слабее. Она падала не отвесно — заваливалась набок, к бортику фонтана, к камню. Молодая мать висела на её ручке, та женщина, что отпустила её на секунду; импульс поднял и опустил их по-разному, разорвал, и теперь мать падала в одну сторону, коляска в другую.
Три метра. Костя считал на бегу. Перехлёст руки не достанет, если по прямой. Значит, не по прямой.
Он не добежал бы. Он это знал тем знанием, которым знал три года назад, на той крыше, что не успеет, что между ним и падающим всегда оказывается на полшага больше, чем у него есть. Но коляска заваливалась медленнее тела — что-то в импульсе ещё держало её, тянуло за угол, — и эти полсекунды Костя купил.
Он не поймал её. Поймать — значит остановить, а остановить полста килограммов, летящих на камень, он не мог. Он ударил. Плечом, всем телом, в борт коляски, сбоку, — сбил её с линии падения на камень, отшвырнул в сторону, на газон, на мягкое. Коляска перевернулась на траве. Ребёнок — Костя услышал его через секунду, самый прекрасный звук на свете, — заорал. Живой. Орущий благим матом, целый, живой.
Костя лежал рядом, на газоне, выбитый ударом, и в эту секунду, на излёте движения, краем зрения поймал второе.
Старик.
Пожилой человек в плаще, у того же бортика, упал плохо — на спину, на камень, и теперь сползал. Сползал не вниз. Импульс кончился, низ вернулся, но не везде сразу — у самой башни что-то ещё тянуло вбок, и старика волокло по мокрому камню к воде, к чаше фонтана, медленно, неотвратимо, и он цеплялся руками за гладкий гранит, и руки соскальзывали.
Костя был в двух метрах. Он рванулся с газона, на коленях, протянул руку — всю, до отказа, до боли в плече, до того предела, за которым уже ничего нет, кроме растопыренных пальцев в воздухе.
И между его пальцами и рукой старика осталось расстояние.
Маленькое. В ладонь. В те самые полшага, которых всегда не хватает. Старик посмотрел на него — без ужаса даже, с каким-то удивлением, — и его рука соскользнула с гранита окончательно, и его утянуло за бортик, в воду, под опрокинувшуюся струю, и Костя остался стоять на коленях с пустой протянутой рукой.
Пустота в ладони была знакомой.
Он знал её на ощупь. Три года он носил её в этой самой руке — память о том, как пальцы смыкаются на пустом воздухе там, где должно было быть запястье сына. Тёма падал с крыши долго, бесконечно долго, и Костя тянулся к нему всем собой, и между его рукой и Тёмой было ровно столько же — ладонь, полшага, ничего. Профессиональный ловец людей, который ловит чужих за деньги и не поймал своего.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.