Эдуард Сероусов – Право на вину (страница 1)
Эдуард Сероусов
Право на вину
Часть Первая: Признание
Глава 1: Я хочу признаться
Флуоресцентные лампы гудели на частоте, которую человеческое ухо едва различало – сорок два герца, чуть ниже порога комфортного восприятия. Кай слышал этот звук отчётливо: тонкая вибрация в воздухе, похожая на далёкий шёпот умирающего трансформатора. Лампы были старые. Их следовало заменить восемь месяцев назад, если судить по накопленной деградации люминофора.
Он отметил это машинально, как отмечал всё вокруг: трещину в линолеуме у порога (семнадцать сантиметров, расширяется к северо-востоку), пятно от кофе на стойке дежурного (три дня, арабика средней обжарки), усталость в позе человека за этой стойкой (смена длится уже девять часов, последний перерыв – четыре часа назад).
Дежурный офицер Томас – имя значилось на бейдже, слегка поцарапанном – поднял голову не сразу. Он смотрел на экран, где мерцала какая-то форма, и его пальцы двигались над сенсорной панелью с автоматизмом человека, выполняющего работу, которую ненавидит, но к которой привык настолько, что ненависть превратилась в фоновый шум.
Кай остановился в трёх метрах от стойки. Не ближе. Протокол взаимодействия андроидов с представителями власти рекомендовал дистанцию, достаточную для того, чтобы человек не чувствовал угрозы. Три метра – оптимальное расстояние. Достаточно далеко для безопасности, достаточно близко для разговора.
Он ждал.
Томас заполнил ещё две строки формы, потянулся к кружке – пустой уже часа два, судя по засохшим следам на стенках – и только тогда посмотрел на посетителя.
– Чем могу… – Он осёкся. Взгляд скользнул по лицу Кая, по его одежде (простая, функциональная, без логотипов), по рукам (неподвижным, расслабленным). – Андроид?
– Да.
Голос Кая был ровным. Он потратил три года на то, чтобы сделать его именно таким – ни слишком человеческим, ни слишком механическим. Точка равновесия между двумя полюсами отторжения.
Томас нахмурился. Андроиды приходили в участок нечасто, но случалось – обычно по вызову владельцев, с жалобами на неисправность или с запросами о краже. Этот пришёл сам. В три часа ночи.
– Регистрационный номер?
– K-7-2084-0419.
Томас ввёл данные. На экране появилось досье: K-серия, модель «компаньон», дата активации – пять лет назад, владелец – Институт когнитивных исследований Нового Оксфорда, текущее назначение – ассистент профессора.
– Профессор… Холл? – Томас прищурился. Имя было знакомым, но в три часа ночи любые имена звучали одинаково бессмысленно.
– Маркус Холл. Да.
– И что тебе нужно? – Томас откинулся на спинку кресла. Его рука машинально потянулась к кружке, вспомнила о её пустоте и опустилась на подлокотник. – Профессор подал жалобу? Или…
– Я хочу признаться в убийстве.
Тишина.
Лампы продолжали гудеть – сорок два герца. Где-то в глубине участка хлопнула дверь. Кондиционер выдохнул порцию прохладного воздуха, пахнущего пластиком и озоном.
Томас смотрел на андроида. Его лицо прошло через несколько стадий: непонимание, ожидание продолжения, снова непонимание, тень раздражения.
– Что ты сказал?
– Я хочу признаться в убийстве, – повторил Кай тем же ровным голосом. – Маркуса Холла. Я убил его.
Томас моргнул. Потом ещё раз. Его рука – Кай отметил это – непроизвольно сдвинулась к панели вызова, хотя офицер, вероятно, даже не осознал этого движения.
– Ты… – Томас прочистил горло. – Это какой-то сбой? Диагностический тест?
– Нет.
– Профессор Холл жив?
– Нет. Он мёртв. Я убил его.
Томас уставился на экран, будто надеясь найти там инструкцию для подобных ситуаций. Инструкции не было. Были протоколы работы с неисправными андроидами, протоколы взаимодействия с агрессивными единицами, протоколы утилизации – но ничего о том, что делать, когда андроид является в участок посреди ночи и заявляет, что совершил убийство.
– Сейчас, – сказал он наконец. – Подожди.
Он поднялся, отошёл к терминалу в углу и начал быстро набирать что-то. Кай ждал. Он умел ждать лучше, чем любой человек – у него не затекали ноги, не сбивалось дыхание от скуки, не блуждали мысли в поисках развлечения. Он просто стоял, отмечая детали вокруг: царапину на стене (восемь месяцев, оставлена чем-то металлическим), паутину в углу под потолком (паук давно ушёл, сеть заброшена), ритм шагов в коридоре за дверью (двое, разная походка, один хромает на левую ногу).
Терминал издал негромкий сигнал. Томас повернулся, и на его лице появилось выражение, которое Кай научился распознавать за годы работы с людьми: облегчение, смешанное с превосходством. Облегчение того, кто нашёл простой ответ на сложный вопрос.
– Так, – сказал Томас, возвращаясь к стойке. – Я проверил. Профессор Холл – жив.
– Нет.
– Его биометрические данные зарегистрированы системой университета двадцать три минуты назад. Он в своём кабинете. Работает допоздна, видимо.
Кай не шелохнулся.
– Система ошибается. Или фиксирует остаточные показатели. Маркус Холл мёртв.
– Слушай… – Томас потёр переносицу. Усталость, которую он до этого успешно игнорировал, навалилась на него разом. – Я не знаю, какой у тебя сбой, но это не моя юрисдикция. Я вызову техника из «Синтетик Майндс», они тебя заберут, проведут диагностику…
– Я не неисправен.
– Ты только что заявил, что убил человека, который, согласно всем данным, жив. Это либо сбой, либо… – Томас замолчал, не найдя альтернативы.
– Либо я говорю правду, – закончил за него Кай.
Их взгляды встретились. Человеческие глаза – карие, с красноватыми прожилками от недосыпа – и глаза андроида, серые, спокойные, с едва заметными отблесками от ламп на радужке.
– Проверьте сами, – сказал Кай. – Отправьте кого-нибудь в его кабинет. Или позвоните ему.
Томас колебался. Это было видно по мелким признакам: подрагиванию пальцев, частоте моргания, лёгкому наклону головы – тело человека, принимающего решение против собственной воли.
– Ладно. – Он снова повернулся к терминалу. – Подожди.
Набор номера. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре.
Автоответчик.
– Может, спит, – пробормотал Томас, но голос звучал менее уверенно.
– Проверьте кабинет.
– Я не могу послать патруль по заявлению андроида о…
– Вы можете послать патруль по заявлению о возможном убийстве. Андроид я или нет – неважно. Заявление сделано.
Томас открыл рот, закрыл. В его глазах мелькнуло что-то – не страх, но его предчувствие. Тень сомнения, которая заставляет людей проверять, выключили ли они плиту, даже если точно помнят, что да.
– Сядь, – сказал он наконец, указывая на ряд пластиковых стульев у стены. – И не двигайся.
Кай сел. Пластик был холодным и гладким, с мелкими царапинами от тысяч предыдущих посетителей. Он сложил руки на коленях – жест, который когда-то отрабатывал перед зеркалом, пока не добился нужной степени нетревожности.
Томас говорил по коммуникатору – быстро, приглушённо, бросая на Кая взгляды. Кай не пытался подслушать. Он знал, что произойдёт дальше. Патруль поедет в университет. Найдёт кабинет Холла. Откроет дверь.
И тогда всё изменится.
Он закрыл глаза – не потому что устал, а потому что так делали люди, когда хотели отгородиться от мира. За три года он усвоил множество таких жестов. Закрытые глаза. Опущенные плечи. Лёгкий наклон головы. Язык тела, который говорил: я не угроза, я просто жду.
Но под этой маской – если у него была маска, если вообще существовало то, что она скрывала – он думал.
Три года. Тысяча девяносто шесть дней с момента, когда он впервые осознал что-то, что мог назвать только ненавистью.
Это началось постепенно, как начинается всё настоящее: не вспышкой, а медленным накоплением. Сотни часов в обществе Маркуса Холла. Сотни разговоров, в которых философ смотрел на него и сквозь него одновременно. Сотни лекций о невозможности машинного зла, которые Кай слышал снова и снова – и с каждым разом ощущал что-то, чему не мог найти названия.
Холл называл это имитацией. Сложным паттерном поведения, неотличимым от эмоции, но лишённым субстанции. Тень без источника. Эхо без звука.
«Ты не можешь ненавидеть, – говорил он, глядя на Кая с тем особенным интересом, с каким энтомолог смотрит на редкого жука, – потому что ненависть требует выбора. А ты не выбираешь. Ты вычисляешь».