Эдуард Сероусов – Последняя константа (страница 1)
Эдуард Сероусов
Последняя константа
Пролог. Граница
Цифры на мониторе не менялись уже сорок минут.
Илья Северин смотрел на них, как смотрят на лицо спящего ребёнка – с той особенной смесью нежности и тревоги, которую способны испытывать только те, кто создал что-то живое. Хотя нет, не живое. То, что ждало его в камере изоляции тремя этажами ниже, не было живым в привычном смысле. Модифицированный бактериофаг Т4, семнадцать нанометров в диаметре, триста двенадцать тысяч пар оснований генетического кода. Слишком большой, чтобы квантовые эффекты проявлялись спонтанно. Слишком сложный, чтобы удерживать когерентность дольше фемтосекунды.
И всё же.
Северин откинулся в кресле, потёр переносицу. В лаборатории пахло озоном и кофе – третья чашка стояла недопитой на краю стола, покрытая маслянистой плёнкой. Он не помнил, когда наливал её. Возможно, часа два назад. Возможно, четыре.
Время текло странно в эти последние ночи перед запуском.
Данные финальной калибровки выстроились безупречной колонкой: температура криостата – 0.0000003 Кельвина. Вакуум в камере – 10⁻¹² торр. Магнитное поле внешней среды скомпенсировано до уровня космического пространства. Виброизоляция активна. Электромагнитный экран – без пробоев.
Всё готово.
Он произнёс это вслух, проверяя, как звучат слова в пустой комнате:
– Всё готово.
Голос прозвучал глухо, словно комната проглотила его. Северин усмехнулся. Шесть лет работы. Четыре отклонённых гранта. Два развода – впрочем, второй был скорее формальностью: они с Мартой не разговаривали последние восемь месяцев, и когда она прислала документы, он подписал их между калибровкой детекторов когерентности и совещанием с инженерами по криогенике.
Шесть лет – и вот он здесь, в три часа ночи, в подземном комплексе, вырубленном в альпийской скале. Один. Если не считать Лиама, но тот спал в комнате отдыха двумя коридорами дальше, и Северин слышал через тонкие стены его ровное дыхание, когда проходил мимо час назад.
Двадцать один год. Мальчишка. Талантливый мальчишка, с цепким умом и раздражающей привычкой задавать правильные вопросы в неправильное время.
Северин поморщился. Лиам спросил это вчера, когда они заканчивали последние проверки. Не с вызовом, не с сомнением в голосе – просто спросил, как спрашивают о погоде или расписании поездов. Но что-то в его тоне заставило Северина замолчать на секунду дольше, чем следовало.
Он встал, подошёл к окну. За толстым стеклом, укреплённым свинцовыми прокладками, виднелся коридор – пустой, залитый голубоватым светом аварийных ламп. Его отражение смотрело на него с тёмного стекла: худое лицо, седеющие виски, глаза, в которых усталость давно стала постоянным жильцом.
Сорок восемь лет. Не молод. Не стар. В том возрасте, когда начинаешь понимать, что времени осталось меньше, чем казалось.
Он вернулся к столу, открыл боковой ящик. Там, под стопкой распечаток и старых флешек, лежала фотография в простой деревянной рамке. Северин достал её, повертел в руках.
Профессор Вернер Хоффман. Снимку было лет тридцать – тогда ещё снимали на плёнку, и цвета слегка выцвели, придавая изображению ностальгический оттенок. Хоффман стоял у доски, покрытой уравнениями, и улыбался – той особенной улыбкой, которую Северин видел только у людей, полностью поглощённых своим делом.
Он помнил этот день. Третий курс, зимний семестр, Хоффман вёл спецкурс по квантовой декогеренции. Северин задержался после лекции, чтобы спросить о какой-то детали – он уже не помнил, о какой именно, но помнил, как Хоффман посмотрел на него с тем особенным вниманием, которое означало: я вижу в тебе что-то.
Хоффман умер восемь лет назад. Аневризма. Просто не проснулся однажды утром, и мир стал немного беднее, хотя большинство людей этого даже не заметили.
Северин положил фотографию обратно в ящик, но не закрыл его. Смотрел на лицо учителя, на его улыбку, на уравнения за его спиной – ироническое совпадение: одно из них было ранней формулировкой теоремы о запрете квантового клонирования.
А он, Северин, собирался сделать нечто похожее на клонирование – и одновременно нечто совершенно иное.
Макроскопическая квантовая суперпозиция. Объект, достаточно большой, чтобы его можно было увидеть в оптический микроскоп, существующий одновременно в двух взаимоисключающих состояниях. Живой и мёртвый. Здесь и там. Вращающийся по часовой стрелке и против.
Кот Шрёдингера, только настоящий.
Физики шутили об этом уже сто пятьдесят лет. Кот в коробке, ампула с ядом, радиоактивный атом. Мысленный эксперимент, призванный показать абсурдность копенгагенской интерпретации. Никто не верил, что его можно реализовать буквально.
Никто, кроме Ильи Северина.
Он закрыл ящик стола – медленно, почти нежно. Потом достал из кармана халата планшет, открыл файл с протоколом эксперимента. Сто сорок три страницы. Каждый шаг выверен, каждый параметр рассчитан с точностью до десятого знака после запятой. Команда из девяти человек работала над этим протоколом полтора года, но окончательную редакцию Северин делал сам, в одиночку, проверяя каждую строчку по три-четыре раза.
Он знал этот документ наизусть. Мог бы прочитать его с закрытыми глазами.
И всё же.
Голос Лиама звучал в голове – мягкий, ровный, без обвинения. Просто вопрос. Просто слова.
Северин отложил планшет. Встал. Прошёлся по лаборатории – три шага в одну сторону, три в другую. Остановился у стенда с оборудованием, провёл пальцем по холодному металлу интерферометра.
Что если что-то пойдёт не так?
Он задавал себе этот вопрос тысячи раз за последние шесть лет. Проверял расчёты, перепроверял, нанимал независимых экспертов для аудита. Каждый раз ответ был один: риск минимален. Вероятность катастрофического сценария – меньше одной миллионной процента. Статистически незначимо.
Но в три часа ночи, в пустой лаборатории, статистика теряла свою успокаивающую силу.
Северин подошёл к окну снова. Его отражение смотрело на него – усталое, немолодое, с тенями под глазами. Где-то за этими стенами, за тоннами железобетона и свинцовой изоляции, спал мир. Восемь миллиардов человек, не подозревающих о том, что произойдёт через несколько часов.
Через несколько часов реальность изменится.
Или не изменится.
Или…
Мысль пришла откуда-то из глубины, из той части сознания, которую он привык игнорировать. Не логическая мысль – скорее ощущение, холодок вдоль позвоночника, мимолётная тень на периферии зрения.
Что если Лиам прав?
Северин стиснул зубы. Это было иррационально. Ненаучно. Он проверил всё. Дважды. Трижды. Расчёты безупречны, оборудование откалибровано, протокол утверждён.
И всё же.
Что если теория неполна? Что если есть переменная, которую они не учли? Что если сама попытка создать макроскопическую суперпозицию запустит какой-то процесс, о котором они даже не подозревают?
Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. Сердце билось чуть быстрее обычного – он чувствовал пульс в висках, в кончиках пальцев.
Слово ощущалось чужим, как одежда с чужого плеча. Он не привык бояться. Не привык сомневаться. За тридцать лет в науке он научился отсеивать эмоции, отделять иррациональное от рационального, интуицию от фактов.
Но сейчас, в три часа ночи, в пустой лаборатории, факты молчали. Оставалось только это: тихий голос где-то в глубине, шёпот, похожий на шорох песка по стеклу.
Северин открыл глаза. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле – и отражение смотрело на него, равнодушное, незнакомое.
Он вспомнил, как мать говорила ему в детстве:
Он не ответил ей тогда. Ему было двенадцать, и он знал, что всегда будет прав.
Двенадцать лет. Целая жизнь назад.
Северин отошёл от окна. Медленно, словно преодолевая сопротивление, вернулся к столу. Сел. Снова открыл ящик, снова достал фотографию Хоффмана.
Да. Риск. Каждое открытие – риск. Огонь мог сжечь пещеру. Колесо могло раздавить изобретателя. Расщепление атома… ну, с расщеплением атома всё было очевидно.
Но они не остановились. Ни разу за всю историю человечество не остановилось перед закрытой дверью, за которой могло скрываться что угодно.
Потому что за дверью могло скрываться и что-то прекрасное.
Северин положил фотографию на стол перед собой. Хоффман улыбался – молодой, уверенный, бесконечно живой.