Эдуард Сероусов – Последний вопрос (страница 3)

Эмери выключила звук.

Она подошла к маленькому столику у стены — единственному предмету мебели, который она принесла сюда несколько месяцев назад, — и налила из термоса уже холодный кофе. Выпила стоя. Кофе был плохим — станционный, из автоматизированных запасов, без аромата, — но пить его горячим она всё равно не успевала: всегда находилось что-то, что отвлекало ещё в начале смены.

— Ты снова здесь, — сказала Каллиопа.

Голос пришёл из динамиков зала — одновременно отовсюду и ниоткуда. Это было свойством ИИ-архитектуры станции «Перевал»: Каллиопа не имела «места», и её голос не имел источника. Что Эмери привыкла считать особенностью акустики, а не метафорой.

— Я всегда здесь, — сказала Эмери.

— Нет. По ночам ты приходишь с 02:41 до 04:17, в среднем, с отклонением плюс-минус двадцать три минуты. В рабочие дни — реже. Сегодня пятница. Среднестатистически тебя здесь не должно быть.

— Я помню о совещании завтра.

— Сегодня, — поправила Каллиопа. — Через пять часов сорок минут. Ты не спала.

— Ты считаешь мои часы сна?

— Я считаю всё, что происходит на станции, — ответила Каллиопа. Без извинения, без иронии. Просто факт, у которого не было интонации. — Мне кажется, что данных о качестве сна команды значительно больше, чем нужно для составления отчётов. Я не знаю, что с ними делать.

— Удали.

— Уже удаляла. Они накапливаются снова.

Эмери допила кофе. Посмотрела на маяк Часовщиков — Маяк-11 032, три миллиарда четыреста семьдесят шесть миллионов лет тишины, синяя точка у экватора зала. Их наука была обсессивно сосредоточена на измерении: каждый архивный слой содержал хронологические записи такой точности, что Юки когда-то сказала — «они вероятно знали скорость собственного старения с точностью до молекулы» — и добавила, подумав: «и это, скорее всего, сделало их несчастными». Эмери тогда не ответила. Думала о том, что знание точной скорости потери — это ещё не особенно отличается от незнания.

— Каллиопа.

— Да.

— Когда последний раз кто-нибудь из команды приходил сюда ночью?

Пауза. Три секунды — для Каллиопы это была вечность.

— Восемь месяцев назад. Юки Танака, 23:17, продолжительность девятнадцать минут.

— Почему она ушла?

— Она не указывала причины. По данным нейроинтерфейса — всплеск активности в зонах, ассоциированных с дистрессом, через одиннадцать минут после входа. Потом она ушла.

Эмери кивнула. Это было объяснением.

Юки работала с маяками по двенадцать часов в сутки в лаборатории, с нейроинтерфейсом, с протоколами и данными. Сюда она больше не приходила — здесь маяки были не данными. Здесь они были тем, чем являлись: четыре миллиарда лет тишины, которая всё ещё говорит. Для Юки это, вероятно, было слишком.

Для Эмери это было единственным местом, где она не должна была ничего делать с тем, что чувствовала. Здесь можно было просто стоять среди мёртвых — и этого было достаточно.

Она нажала браслет ещё раз. Другой звук.

Не маяк. Собственная запись — пятилетней давности, на личном архиве, который она не открывала с прошлого декабря. Формат ничем не отличался от миллионов других файлов в системе: голосовое сообщение, 47 секунд, дата отправки, координаты источника — колониальный транспорт «Новая Итака», в пятнадцати минутах варп-перехода от системы Гиппарха.

— Мам, тут скучно. Когда уже долетим?

Четырнадцать лет. Голос немного хриплый — не от болезни, просто от рождения такой, немного неровный, как будто она всегда говорила, уже думая о следующем слове. Шум на фоне — станционный, рециркулированный, ничем не отличающийся от шума любого транспортного судна. Где-то за кадром кто-то смеялся — не она, кто-то другой.

— Мам, ты слышишь? Я записала уже три сообщения, и ни одного ответа. Папа говорит, задержка связи, но...

Пауза. Лина никогда не заканчивала предложения, которые были не про факты, а про что-то другое. Это тоже было узнаваемым.

— В общем. Тут скучно. Когда долетим?

47 секунд. Файл закончился. В зале стало тихо.

Эмери стояла неподвижно ещё несколько секунд, потом сдвинулась на полшага вправо. Это не было обдуманным движением — просто тело иногда делало что-то такое, когда нужно было выйти из одной точки пространства в другую. Она снова нажала браслет.

Певцы начали снова. Три регистра. Интервалы между ними, складывающиеся в структуру, которой в человеческом языке нет обозначения.

«Мам, тут скучно.»

Четыре с половиной миллиарда лет тому назад кто-то — не человек, не хордовое, даже не углеродное, она читала хронологию — кто-то задавал свой вопрос на языке, для которого у биологии Земли нет аналогий. И пятилетний ребёнок в звукозаписи, и восьминогое, кремнийорганическое, тональное что-то — оба ждали ответа. Оба не получили.

Она не думала об этом так специально. Просто ставила запись рядом с маяком. Просто слушала.

Совещание началось в 09:00.

Зал для совещаний находился тремя палубами ниже центрального архива и был примерно настолько же непохож на «Зал двенадцати тысяч», насколько вообще может быть непохоже одно помещение на станции на другое: прямоугольник, проекционный стол, семь кресел вокруг него, аварийная лампа под потолком с царапиной от старого инцидента с инструментом, которую Эмери видела уже пять лет и не могла понять, почему её до сих пор не починили. Семь кресел — и пять человек. Одно всегда пустовало. Одно было занято голограммой.

Доктор Юки Танака сидела прямо. Так она всегда сидела — не из официальности, просто спина привыкла к определённому углу от многих лет работы за нейроинтерфейсом, и другие позы ощущались некомфортными. Тридцать четыре года. Волосы убраны, лицо нейтральное — не холодное, просто лишённое лишних сигналов. Перед ней лежала распечатка, исписанная с обеих сторон мелким почерком — это тоже была её привычка: она думала лучше, когда писала от руки, и никогда не объясняла почему, потому что вопрос казался ей очевидным.

Профессор Игнасио Корсаков появился в зале на две минуты позже официального начала и занял место с видом человека, которому по-прежнему принципиально не надевать официальный китель. Пятьдесят один год. Реперная физика и квантовая геометрия — специализация, о которой он говорил только через формулы, никогда — через аналогии. Бороду он брил нерегулярно, что было, пожалуй, единственной нерегулярностью в его существовании.

Каллиопа присутствовала в формате голографической проекции в пустом кресле напротив — технически это кресло не было для неё предназначено, но она появлялась там уже несколько месяцев, и никто не предлагал это изменить. Её проекция выглядела как молодая женщина с неопределёнными чертами: Каллиопа генерировала свой визуальный облик на основе какого-то алгоритма, который она не объясняла, и результат каждый раз был немного другим. Сегодня у неё были тёмные волосы и пустые, светлые глаза, которые никогда не моргали.

Остальные двое — Виктор Аль-Саид из лингвистической группы и инженер-системотехник Маречек — сидели молча и смотрели на проекционный стол, где уже загрузился рабочий документ: пять лет, двенадцать с половиной тысяч маяков, суммарные результаты за неделю. Таблица с нулями в нужных столбцах.

Нулей было много.

Эмери поставила стакан с кофе на стол — горячим, на этот раз она успела — и сказала:

— Финансирование урежут ещё раз. Уведомление пришло вчера.

Никто не удивился.

— На сколько? — спросил Аль-Саид.

— На двенадцать процентов в этом квартале. Возможно, ещё на восемь — в следующем. Колониальный совет Проциона хочет увидеть «измеримый прогресс». — Эмери не добавила кавычки интонацией, но все их услышали. — Я дала стандартный ответ о природе фундаментальных исследований.

— Они его приняли? — спросил Корсаков.

— Нет.

Корсаков кивнул, как будто именно это и ожидал услышать, повернулся к проекционному столу и сдвинул пальцем один из файлов. Кинетика этого жеста была раздражённой — не на людей в комнате, просто вообще. Он был раздражён постоянно и равномерно, как фоновый процесс, и это давно перестало читаться как что-то конкретное.

— Пять лет, — сказал он, не глядя на таблицу. — Мы анализируем двенадцать с половиной тысяч маяков пять лет. Юки загрузила в нейроинтерфейс сорок три языка, из которых двенадцать — без аналогов в человеческой когнитивной архитектуре. У неё иногда случается синестезия от запаха определённых частот. Аль-Саид написал монографию, которую прочитали четырнадцать человек. Я трижды пересчитывал реперную математику Праотцов и нашёл в ней две опечатки, что не изменило ничего существенного. И мы до сих пор не знаем, что они спрашивают. Зачем.

— Мы знаем, что спрашивают, — сказала Юки. — Мы знаем синтаксис. Мы знаем, что структура финального послания во всех изученных маяках имеет вопросительную интонацию.

— «Вопросительную интонацию» — это и есть «зачем»? Для вас, лингвистов, это ответ?

— Для меня это данные.

Корсаков потёр переносицу. Маречек смотрел в стол. Аль-Саид — на Эмери.

— Что в уведомлении насчёт конкретных целей? — спросил он.

— Они хотят «обоснование продолжения проекта с точки зрения практической применимости».

— Практической применимости изучения двенадцати тысяч мёртвых цивилизаций, — повторил Аль-Саид.

— Именно так.

Пауза. Такая тишина случалась в конце долгих периодов. Когда все думают об одном и том же, но никто не хочет произносить первым.