Эдуард Сероусов – Пастухи Звезд (страница 2)

Где-то на нижней палубе кто-то не выключил станционный фид, и сквозь переборки, тихо, как сквозняк, в рубку просочился Голос.

Его передавали по всем каналам, на всех частотах, во всех системах, до каких дотянулась Свёртка, — и он был один и тот же, и был не человеческий. Не злой, не добрый — громадный и мягкий, как мягок прибой, которому всё равно, что он смывает.

«Эта вселенная остывает, — говорил Голос, и говорил это не словами, а чем-то, что мозг сам переводил в слова. — Скоро здесь не останется света. Идёмте. Оставьте то, что болит, — оно вам больше не пригодится. Возьмём вас дальше. Туда, где не гаснут».

Маркус знал этот текст наизусть. Все знали. И всё равно люди на нижней палубе слушали его в темноте, как слушают колыбельную, и кто-то из сорока восьми спасённых, может быть, прямо сейчас решал, что устал держаться, и на Гавани встанет в очередь — не к нему, к ним. Это и был раскол, который проходил теперь сквозь каждую станцию, сквозь каждую семью, иногда сквозь каждого человека: одни цеплялись за тело, другие тянулись отдать его, и Голос звал, и звал мягко, и с каждым днём отвечающих становилось больше.

В стекле отражалось его лицо. За лицом — багровая бесконечность.

Где-то в этой бесконечности, в системе под названием Вега, сейчас было утро, и его дочь, наверное, ещё спала, и небо над ней было белым.

Он держался за эту мысль, как держатся за поручень.

3

Он звонил ей каждую ночь. Это было дороже воздуха — связь сквозь сворачивающееся пространство стоила топлива, очереди, разрешений, — и он платил, чем мог, и звонил.

— Пап. — Лицо Лины собралось на экранчике из помех и света. Двенадцать лет, острые скулы матери, его упрямый подбородок. За её спиной — комната в станционном модуле Веги, полка с её вещами, и в углу окно, и в окне небо. Белое. Маркус всякий раз первым делом смотрел на её небо.

— Привет, мелкая. Как бабушка?

— Слепнет. — Лина сказала это буднично, как говорят дети о взрослых, которых любят, но не понимают. — Она теперь меня по голосу узнаёт, а не по лицу. И всё время руку так держит. — Лина показала: раскрытая ладонь, медленно сжимающаяся в кулак. — Я спросила зачем, она говорит — привычка. Старая работа.

Маркус знал, что это за работа. Он не сказал.

— Ты ела?

— Пап. Мне двенадцать, а не пять.

— Двенадцатилетние тоже забывают есть. Я в твои годы забывал.

— Ты и сейчас забываешь. — Она улыбнулась, и на секунду это была просто его дочь, и просто разговор, какой бывает у отца с дочерью на расстоянии в полгалактики, и красное небо отступило куда-то очень далеко. — Бабушка говорит, ты как был тощий упрямый мальчишка, так и остался, только большой стал.

— Бабушка много говорит.

— Бабушка вообще-то почти ничего не говорит. — Лина вдруг отвела взгляд, в сторону, за пределы экрана. — Особенно про тебя. Я спросила раз, почему вы не разговариваете, а она замолчала так… надолго. А потом сказала, что виновата, а ты прав, и закрыла тему.

Маркус молчал. На экране дочь смотрела куда-то мимо камеры, в свою комнату, в своё белое окно.

— Лина.

— Тут многие уходят, — сказала она, всё так же глядя в сторону, и голос её стал странно лёгким, почти мечтательным. — На Веге. Целыми семьями. Эшер говорит, скоро очередь дойдёт и можно будет всем сразу.

— Кто такой Эшер?

— Друг. — Она наконец повернулась к камере, и в глазах у неё было что-то, чего Маркус не сумел прочесть сквозь помехи и расстояние, — что-то спокойное и закрытое. — Он старше. Семнадцать. Он говорит, там вообще не больно, пап. Совсем. Там нечем болеть.

— Где «там»?

— Просто… там. — Она пожала плечами, и тема закрылась, как закрылась у Сары, — той же кровью, тем же молчанием. — Неважно. Расскажи лучше, кого сегодня вёз. Были собаки? В прошлый раз была собака.

Он рассказал про собаку, которой не было, — выдумал рыжую дворнягу, которая будто бы спала весь рейс в спасательной капсуле, и Лина смеялась, и небо за её спиной оставалось белым, и он почти забыл слово, которое она уронила и подняла, как монетку, не стоящую внимания.

Там не больно.

Он попрощался, погасил экран и ещё долго сидел в темноте под окном, и красное небо снова было близко, и он не понимал, отчего ему так холодно.

4

Юна нашла его утром в рубке с остывшим кофе и развёрнутой во весь экран картой Свёртки.

— Не спал.

— Смотри. — Он не ответил на её вопрос. — Иди сюда, смотри.

Карта Свёртки была единственным, что человечество умело делать с катастрофой хорошо: измерять её. По всему рукаву Ориона тянулась сеть станций-наблюдателей, и каждая докладывала своё — красное смещение, угловое смещение созвездий, скорость сжатия, — и из этих докладов складывалась карта: где пространство ещё держится, где уже течёт, и куда течение придёт завтра. Багровым на карте было то, что уже свернулось. Багровое расползалось к центру галактики неровной кляксой, и края кляксы шевелились.

Юна склонилась над экраном, прищурилась. Потом перестала жевать.

— Это новый прогноз?

— Ночной. Только пришёл.

Она водила пальцем по дуге, которую система прочертила тонкой пунктирной линией, — предсказанный фронт Свёртки на ближайшие двенадцать суток. Дуга выгибалась, забирала вглубь рукава, обтекала одни системы и накрывала другие, и палец Юны полз по ней, и Маркус смотрел на палец, а не на карту, потому что карту он уже выучил наизусть за эту ночь и знал, где палец остановится.

Палец остановился.

Под ним, на тонкой пунктирной дуге, за которой кончалось всё, что ещё держалось, лежала маленькая жёлтая точка. Подписанная.

Вега.

Юна выпрямилась медленно. Она не смотрела на Маркуса — смотрела в окно, на красное небо, будто там можно было что-то отменить.

— Маркус, — сказала она. — Прогнозы врут. Ты знаешь, что прогнозы врут. На трое суток, на пять. Эта дуга — не приговор, это…

— Когда, — сказал он.

— …это вероятность, у неё разброс, она может сдвинуться…

— Юна. Когда дуга дойдёт до Веги.

Она замолчала. Потом, очень тихо, как говорят правду, которую не хотят говорить:

— Если прогноз верен — дней десять. Может, двенадцать.

Десять дней.

Маркус сидел и смотрел в багровое окно, и где-то на самом краю его, невидимая, в системе под названием Вега, его дочь спала под небом, которое было пока ещё белым, и которому оставалось десять дней.

Он перестал тереть костяшки. Рука замерла.

— Разворачивай, — сказал он.

Часть вторая. Очередь

1

Чтобы развернуть буксир к Веге, нужно было сначала довезти сорок восемь до Гавани, и Маркус довёз — двое суток, в течение которых он почти не выходил из рубки и почти не разговаривал, и Юна не лезла. На Гавани он сдал спасённых, дозаправился под завязку, наврал диспетчеру про маршрут и развернул «Веспер» носом к центру галактики, туда, где багровое было гуще, — против течения, к Веге.

А ещё на Гавани, в очереди на заправку, он впервые увидел списки.

Они шли по всем открытым каналам, и раньше он пролистывал их не глядя, как пролистывают рекламу, — официальные реестры Восхождения. Кто записался. Система за системой, станция за станцией, столбцы имён тех, кто отказался от тела и встал в очередь на Слияние. Списки росли каждый день. Человечество, которому предложили пережить смерть вселенной, раскалывалось вдоль этих столбцов: одни цеплялись за плоть, как Маркус, — Корневые; другие записывались — Восходящие.

Он не знал, зачем открыл вегианский реестр. Может быть, чтобы убедиться, что Лина в безопасности, что её имени там, среди уходящих, конечно же, нет, что это чужая беда. Может быть, рука сама.

Список Веги был длинный. Он листал его, скользя взглядом по фамилиям, чужим, ничего не значащим, всё ниже, к букве «Ч», без причины, просто доходя до конца, как доходят до конца всё, что начали, —

Чен, Лина. 12.

Возраст: 12. Статус: зарегистрирована. Капсула: предварительно закреплена. Поручитель Восхождения: Тан, В.

Палец Маркуса завис над экраном. В рубке было тихо, только гудел корпус, и красный отсвет лежал на клавишах, и в ушах у него возник тонкий звон, как после удара, — звон, в котором тонули и гул, и тишина, и всё.

Зарегистрирована.

Его дочь записалась умереть.

2