Эдуард Сероусов – Нулевая сигнатура (страница 5)
– Согласна.
– И ешь что-нибудь нормальное, – добавил он, ставя кружку. – Гречка по запаху не нормальная еда.
Мира посмотрела на него. Что-то в этом переходе – от геометрии Калаби-Яу к гречке – имело внутреннюю логику, которую она не могла описать уравнением, но которую понимала. Это была логика человека, который держал рядом с собой несколько уровней реальности одновременно и не позволял ни одному из них поглотить остальные.
Она снова открыла ноутбук.
За окнами лаборатории плоскогорье стояло неподвижно под утренним солнцем, жёлтое и безмолвное, и никакой пыли уже не было – ветер стих так же внезапно, как начался. Небо было белёсым у горизонта и тёмно-синим прямо над головой, и в этом синем, если смотреть достаточно долго, можно было почти почувствовать глубину – не метафорическую, а буквальную: атмосфера здесь была тоньше, и граница между «внутри» и «снаружи» планеты казалась ближе.
Мира не смотрела на небо. Она смотрела на код реконструкции треков, который Себастьян уже открыл для неё на общем сервере, и начинала читать с начала – строку за строкой, медленно, в поисках ошибки, которой, она почти знала, здесь нет.
Но «почти» недостаточно. Никогда не достаточно.
Это был единственный урок, который она вынесла из всего, что произошло с ней за последние десять лет: не в женевских переговорах, не в берлинских протоколах согласования, не в рекомендательном письме, которое она так и не открыла, – а в этом. В том, что «почти знаю» и «знаю» – разные вещи. И что разница между ними – это не вопрос уверенности. Это вопрос работы.
Она начала читать код.
Глава 3. Геометрия
Себастьян исключил ошибку алгоритма на третий день.
Он пришёл к ней в половине седьмого вечера с распечаткой – не потому что не мог прислать файл, а потому что это было то, о чём лучше говорить лично. Положил листы на стол рядом с её терминалом. На верхнем листе была таблица граничных условий алгоритма восстановления треков при разных конфигурациях множественностей, и в трёх последних столбцах стояли одинаковые нули.
– Ни один из известных режимов работы алгоритма не воспроизводит эту форму, – сказал он. – Я проверил восемнадцать сценариев. Включая комбинированные. Включая сбои в конкретных модулях, которые технически не должны влиять на центральную область.
Мира взяла распечатку. Читала медленно – не потому что не доверяла ему, а потому что это её данные и её анализ, и она должна была понять каждый шаг.
– Ты проверил взаимодействие с модулем коррекции пространственных зарядов?
– Третий сценарий в таблице. – Он указал пальцем на строку. – Там есть небольшой эффект в хвостах распределения, но он симметричен и не воспроизводит паттерн в центре.
– Хорошо.
– И ты тоже это проверила.
– Да.
Он кивнул. Между ними установилась тишина, в которой не было ничего неловкого – просто оба обрабатывали то, что теперь стало фактом. Паттерн не был ошибкой алгоритма. Это означало, что список оставшихся объяснений стал короче.
– Что дальше? – спросил он.
– Независимые эксперименты. – Мира отложила распечатку. – Если паттерн реален – он должен воспроизводиться не только в данных ATLAS-S. Мне нужны данные хотя бы двух других коллайдеров за сопоставимый период.
– У нас нет прямого доступа к данным других коллайдеров.
– Есть публичные архивы. LHC-Run4, данные по pp-столкновениям за 2033–2035. Часть опубликована в рамках открытого доступа. Этого достаточно для грубой проверки.
Себастьян смотрел на неё несколько секунд – с тем же нейтральным вниманием, с которым он смотрел на аномальное показание прибора.
– Мира. Если ты найдёшь это там тоже – ты понимаешь, что тогда это становится не нашим делом.
– Я понимаю.
– Ты не можешь держать это в архивном проекте ATLAS-S бесконечно.
– Я знаю. – Она посмотрела на него прямо. – Именно поэтому я хочу сначала быть абсолютно уверена.
Он взял свою распечатку – второй экземпляр, который принёс для себя. Свернул. Положил в карман.
– Я дам тебе знать, если понадоблюсь.
Он ушёл, и Мира осталась одна с тем, что теперь нужно было делать.
Работа с публичными архивами – это особый вид труда, который принято недооценивать. Данные, выложенные в открытый доступ, не были аккуратно расфасованы по задачам, которые кто-то захочет решить позже. Они были структурированы так, как были удобны тем, кто их собирал: с собственными форматами, собственными соглашениями об именовании файлов, собственными версиями программного обеспечения для анализа, которые уже не всегда были совместимы с тем, что работало сейчас. Прежде чем смотреть на физику, нужно было потратить время на то, чтобы данные вообще стали читаемыми.
Мира потратила на это полтора дня.
Потом начала смотреть на физику.
Публичный архив LHC-Run4 содержал несколько петабайт данных по протон-протонным столкновениям при энергиях от 13 до 14 ТэВ – энергиях ниже, чем те, с которыми работал ATLAS-S, но достаточных для предварительной проверки. Она отобрала периоды с похожими условиями: высокая множественность, центральная область псевдобыстроты. Написала адаптацию своего анализа под женевский формат данных. Запустила.
Обработка шла два часа. Мира ела бутерброд, не глядя на него, и читала статью двухлетней давности о модификациях в секторе частиц высоких энергий при нестандартных вакуумных конфигурациях. Статья была осторожной и скучной в том смысле, в котором скучными бывают хорошие статьи: каждое утверждение опиралось на предыдущее, и нигде не было ни одного слова больше, чем необходимо. Её написал коллектив из Токийского технологического – трое авторов, которых она не знала лично, но чьи предыдущие работы она читала и уважала именно за это свойство.
Обработка завершилась.
Мира отложила статью.
Паттерн в женевских данных был слабее – что ожидаемо при более низких энергиях. Но он был. Та же геометрическая сигнатура в центральной области, та же устойчивая асимметрия, которую можно было попытаться списать на систематику, если смотреть на одну точку, но которую невозможно было списать на систематику, если смотреть на неё рядом с тем, что она уже знала из данных ATLAS-S.
Она сидела и смотрела на экран долго, не двигаясь. Потом встала, прошла к окну. Атакама снаружи была в темноте – часы показывали 23:41. Где-то вдалеке, за горизонтом, мигал навигационный огонь какого-то самолёта, который летел так высоко, что казался неподвижным.
Третьим источником стала база данных KEK – Японская организация высокоэнергетических ускорителей, опубликовавшая в 2031 году частичный архив данных электрон-позитронных столкновений в рамках международной программы открытого доступа. Другой тип столкновений, другие детекторы, другой континент. Для её анализа это означало: другую геометрическую проекцию паттерна, если он там был.
Он там был.
Мира смотрела на три наложенных распределения – ATLAS-S, LHC-Run4, KEK-2031 – и понимала, что вопрос о том, реален ли паттерн, больше не существует. Он был закрыт. Паттерн был реальным с той степенью достоверности, с которой вообще бывает что-либо реальным в физике частиц.
Следующий вопрос был другим. Следующий вопрос был: что это такое.
Картирование геометрии заняло восемь дней.
Это не был непрерывный процесс – скорее, серия атак на задачу с разных сторон, каждая из которых давала частичный результат, и каждый частичный результат открывал следующий слой, который нужно было вскрыть. Мира спала по четыре-пять часов, чаще днём, чем ночью – её биоритм давно перестал соответствовать положению солнца. Она ела, когда вспоминала об этом. Она не разговаривала ни с кем, кроме Себастьяна, и с ним – только по делу.
Задача, которую она решала, была следующей: из характеристик паттерна – его геометрической сигнатуры, точных значений асимметрии в разных угловых проекциях, энергетической зависимости интенсивности – вывести топологические числа лежащего в основе многообразия Калаби-Яу. Это была, строго говоря, обратная задача: не «дана геометрия, найди рассеяние», а «дано рассеяние, найди геометрию». Обратные задачи в физике в принципе тяжелее прямых, и эта – с неполными данными трёх экспериментов, с разными энергиями и разными типами столкновений – была тяжелее большинства обратных задач, с которыми она работала раньше.
Первые три дня она строила систему уравнений – постепенно, добавляя по одному ограничению по мере того, как анализировала каждый аспект паттерна. Это были не те уравнения, которые можно записать в одну строку на доске: это были уравнения, которые занимали несколько страниц в её рабочем файле и каждое из которых содержало неизвестные, связанные с другими уравнениями через нелинейные зависимости. Она записывала их вручную – в бумажном блокноте, которые она всегда держала рядом с терминалом. Бумага была медленнее, но она думала лучше на бумаге: экран предполагал, что мысль уже сформулирована, бумага позволяла мысли быть сырой.
К концу третьего дня у неё была система из двадцати семи уравнений с девятнадцатью неизвестными. Переопределённая система, что означало: если решение существует, то оно единственно. Если уравнения не противоречат друг другу.
На четвёртый день она начала искать это решение численными методами.
Это была работа, в которой мозг почти не был нужен – только внимание. Нужно было запустить численный решатель с правильными начальными условиями, дождаться результата, проверить, не застрял ли алгоритм в локальном минимуме, скорректировать начальные условия и повторить. Она делала это методично, по несколько циклов в час, пока решатель работал – читала, писала вспомогательные расчёты, иногда просто сидела и смотрела в окно.