Эдуард Сероусов – NFT: Невероятно Фальшивый Тип (страница 11)

– И все же, не кажется ли вам, что анонимность только подогревает интерес к личности художника, вместо того чтобы отвлекать от нее?

Умная девочка, подумал я. Задает правильные вопросы.

– Это интересный парадокс, – признал я. – Чем больше художник пытается скрыться, тем активнее публика пытается его найти. Но я думаю, что Фантом осознает это противоречие и даже делает его частью своего художественного высказывания. Его работы часто исследуют тему иллюзорности и противоречивости человеческой идентичности в цифровую эпоху.

Интервью продолжалось в том же духе еще около часа. Мария задавала острые, иногда провокационные вопросы, но я был хорошо подготовлен и уверенно лавировал между правдой, полуправдой и откровенной выдумкой.

Когда мы закончили и Мария ушла, я почувствовал знакомое истощение, которое всегда наступало после таких интервью. Поддержание легенды Фантома требовало постоянного напряжения, внимания к каждому слову, каждому жесту. Это было выматывающе, но и странным образом захватывающе – как сложная ролевая игра, в которой ставки постоянно растут.

Я допил кофе и открыл ноутбук, чтобы проверить почту. Среди десятков писем – запросы на интервью, предложения о сотрудничестве, приглашения на мероприятия – выделялось одно, от Глеба. «Срочно. Нужно обсудить предложение от Miami Art Basel. Перезвони, как увидишь».

Miami Art Basel – одна из крупнейших международных ярмарок современного искусства. Если нас приглашали туда, это означало выход на совершенно новый уровень. И новые риски.

Я набрал номер Глеба, и он ответил после первого гудка:

– Наконец-то! Я тебе уже три часа звоню.

– Был на интервью для GQ, телефон выключил, – объяснил я. – Что за предложение от Art Basel?

– Нас приглашают представить новую серию работ Фантома в рамках секции Nova, – в голосе Глеба звучало плохо скрываемое возбуждение. – Это охуенный шанс, Марк. Международная публика, крупнейшие коллекционеры, серьезные деньги.

Я почувствовал, как участился пульс. Выход на международный уровень всегда был частью нашего плана, но я не ожидал, что это произойдет так быстро.

– Когда? – спросил я, мысленно просчитывая, сколько времени нам потребуется на подготовку новой серии работ.

– В декабре. У нас есть полгода на подготовку. Они хотят видеть что-то особенное, эксклюзивное для ярмарки.

– Я поговорю с Фантомом, – сказал я, используя нашу стандартную формулировку. – Но думаю, он согласится. Это слишком хорошая возможность.

– Отлично, – Глеб звучал довольным. – Тогда встречаемся завтра в галерее, обсудим детали. И еще кое-что – звонила Карина Штерн, она все еще ждет обещанного интервью с Фантомом.

Я поморщился. Карина была настойчива в своем желании получить эксклюзивное интервью с Фантомом, и я уже несколько месяцев откладывал этот момент, выдумывая различные причины.

– Я работаю над этим, – сказал я. – Фантом согласился ответить на ее вопросы, но в своей обычной манере – письменно и через меня.

– Она хочет большего, – предупредил Глеб. – Говорит, что письменные ответы мог составить кто угодно. Она хочет видеочат или хотя бы голосовое сообщение.

– Это невозможно, – отрезал я. – Ты знаешь условия Фантома.

– Знаю, – вздохнул Глеб. – Но Карина важна для нас. Ее поддержка многое значит в арт-сообществе. Может, стоит сделать исключение?

Я задумался. Дима мог создать еще одно видео с дипфейком, как для нашей первой встречи с Глебом. Но полноценное интервью в режиме реального времени было слишком рискованным.

– Я подумаю, что можно сделать, – уклончиво ответил я. – Но не обещаю чуда.

После разговора с Глебом я сразу позвонил Диме. Нам нужно было срочно обсудить новые обстоятельства.

– Miami Art Basel? – присвистнул Дима, когда я сообщил ему новость. – Это серьезно. Международный уровень, другие стандарты, другие риски.

– Именно поэтому нам нужно создать что-то действительно впечатляющее, – сказал я. – Не просто продолжение предыдущих серий, а нечто принципиально новое. Чтобы заткнуть за пояс всех этих западных NFT-художников.

– У меня есть несколько идей, – Дима звучал воодушевленно. – Я экспериментировал с новыми алгоритмами генеративного искусства. Мы могли бы создать серию, которая будет постоянно эволюционировать, меняться в зависимости от внешних факторов – курса криптовалют, активности в социальных сетях, даже погоды. Искусство, которое живет своей жизнью.

Это звучало именно как то, что нам нужно, – инновационно, концептуально, технически сложно и, главное, соответствовало образу Фантома, который мы создавали.

– Отлично, – я почувствовал прилив энтузиазма. – Давай встретимся сегодня вечером, обсудим детали. И еще одно – Карина Штерн требует интервью с Фантомом. Не письменного, а видео или хотя бы аудио.

– Это проблема, – сразу насторожился Дима. – Разовое видеообращение – это одно, а полноценное интервью, где нужно отвечать на вопросы в реальном времени, – совсем другое. Слишком высок риск разоблачения.

– Я знаю, – я потер переносицу. – Но Карина становится слишком настойчивой. Она влиятельный критик, и ее поддержка много значит для нас. Может, есть какой-то компромиссный вариант?

Дима задумался:

– Мы могли бы записать видео с ответами на заранее предоставленные вопросы. Или аудиозапись с измененным голосом. Это не идеально, но лучше, чем ничего.

– Попробуем, – согласился я. – Главное, чтобы это выглядело достаточно убедительно и соответствовало образу Фантома.

Мы договорились встретиться вечером в моей новой квартире, чтобы детально обсудить оба вопроса – новую серию работ для Art Basel и стратегию взаимодействия с Кариной Штерн.

Моя новая квартира в Хамовниках была воплощением того успеха, которого мы достигли с проектом Фантома. Просторная студия с панорамными окнами, минималистичным дизайнерским ремонтом и видом на тихий двор. Я обставил ее в соответствии со своим новым статусом – дорогая, но не кричащая мебель, несколько произведений современного искусства на стенах (ни одной работы Фантома – это было бы слишком самонадеянно), акустическая система Bang & Olufsen, коллекция виниловых пластинок.

Дима присвистнул, входя в квартиру:

– Ничего себе апгрейд по сравнению с твоей прежней берлогой. Похоже, наш маленький обман окупается с лихвой.

– Присаживайся, – я указал на диван. – Выпьешь что-нибудь?

– Пиво, если есть, – Дима опустился на диван и огляделся. – Серьезно, Марк, ты живешь как настоящий успешный арт-дилер. Никто не заподозрит, что еще год назад ты едва сводил концы с концами.

Я достал из холодильника две бутылки крафтового пива и сел рядом с Димой.

– В этом и суть, – сказал я, протягивая ему бутылку. – Выглядеть успешным, чтобы стать успешным. Видимость создает реальность. Особенно в мире искусства.

Дима хмыкнул:

– Философский подход к мошенничеству. Мне нравится.

– Это не просто мошенничество, – возразил я, хотя и не был уверен, кого пытаюсь убедить – Диму или самого себя. – Мы создаем произведения искусства, которые ценятся за их художественные качества. То, что автор – коллективный проект, а не одиночка-затворник, не меняет ценности самих работ.

– Как скажешь, – Дима сделал глоток пива. – В любом случае, нам нужно решить, что делать с Miami Art Basel и Кариной Штерн.

Мы провели следующие несколько часов, обсуждая концепцию новой серии работ. Идея Димы об эволюционирующем искусстве, реагирующем на внешние факторы, была действительно инновационной. Мы решили создать серию из семи работ под общим названием «Метаморфозы сознания», каждая из которых будет представлять собой сложную цифровую экосистему, постоянно меняющуюся в ответ на различные данные – от курсов валют до активности пользователей в социальных сетях.

– Это будет не просто картинка на экране, – объяснял Дима, рисуя схему на листе бумаги. – Это будет живой организм, развивающийся по своим законам, но под влиянием внешних стимулов. Каждая работа будет уникальной, даже если исходный код один и тот же, потому что они будут эволюционировать по-разному в зависимости от данных, которые получают.

– Звучит потрясающе, – искренне восхитился я. – Это именно то, что нужно для Art Basel. Что-то инновационное, концептуально глубокое и технически сложное.

– Но и более рискованное, – предупредил Дима. – Если кто-то захочет изучить код…

– Кто будет изучать код? – перебил я. – Коллекционеры не разбираются в программировании. Они покупают концепцию, эстетику, имя художника. А критики слишком заняты теоретизированием, чтобы копаться в технических деталях.

Дима пожал плечами:

– Надеюсь, ты прав. В любом случае, я могу добавить несколько уровней защиты, чтобы усложнить доступ к исходному коду.

Затем мы перешли к вопросу интервью для Карины Штерн. После долгого обсуждения мы решили пойти на компромисс – предложить ей аудиоинтервью с измененным голосом, но с возможностью задавать вопросы в режиме реального времени через текстовый чат. Дима должен был сидеть рядом со мной, помогая формулировать ответы на технические вопросы, а я бы зачитывал их, используя модулятор голоса.

– Это рискованно, – признал Дима. – Но меньше, чем видеочат или полноценное личное интервью.

– Согласен, – я кивнул. – И мы можем объяснить такой формат принципиальной позицией Фантома относительно голоса как еще одного идентификатора личности.