Эдуард Сероусов – Некролог (страница 9)

Адити остановилась. Перечитала пункт второй ещё раз.

Никто никогда не уполномочен полностью.

Он это знал. Он это видел ясно. И подписал всё равно.

Она не была уверена, что сделала бы иначе.

Это было неприятное открытие – тихое, не катастрофическое, просто неприятное. Что-то в ней хотело, чтобы он был легкомыслен, чтобы не думал, не взвешивал, – тогда можно было бы отделить его как человека от его решения. Но он думал. Он взвешивал. Аргументы против у него были настоящие, не декоративные. И он всё равно пришёл к выводу – и этот вывод был написан на седьмой странице документа из архива КосмосСовета, с его почерком под ним.

Запись от тринадцатого:

«Аргументы за, в порядке убывания веса: 1. Одиночество как экзистенциальный риск. Это звучит патетически, и я оставляю это так. Если мы единственные – это не только научный факт, это условие нашего существования. Условие, которое формирует то, как мы думаем о смысле, о ценности, о масштабе. Возможность другого – даже только возможность – меняет это условие. Я думаю, что возможность важнее риска. 2. Симметрия. Если мы боимся отвечать, то, вероятно, там тоже боятся. Тогда никто никогда не ответит. Это стабильное молчание. Я не знаю, хорошо ли это. 3. Молчание – это тоже выбор. Тоже необратимый. Мы склонны считать действие более рискованным, чем бездействие, но это когнитивное искажение. Бездействие имеет свою цену. Она просто менее заметна, потому что не происходит ничего конкретного».

Четырнадцатое марта – день подписания:

«Подписали сегодня. Сун был последним – он долго держал ручку, потом написал. Натали сказала что-то тихо, я не расслышал. Мы выпили чай. Это был обычный чай, в обычных стаканах в конференц-зале, и это казалось мне правильным: именно так должны происходить вещи, которые важны. Не торжественно. Просто – сделать и продолжать».

Адити сидела неподвижно.

Он был счастлив. Это было в каждой строке – не эйфория, не восторг, просто тихое удовлетворение человека, который делал что-то, в чём был убеждён, и наконец сделал. Тихая радость. Правильная, в его системе координат, – и она не могла сказать, что эта система координат была неправильной. Она смотрела на его аргументы – аргументы против в том числе – и не видела, где именно он ошибся. Он рассмотрел то, что мог рассмотреть. Он взвесил то, что мог взвесить.

Он не мог знать об Архивариусе. Никто не мог.

Это была не утешительная мысль. Это была точная мысль – и точность её не делала её утешительной.

Она продолжила читать.

Запись от семнадцатого марта:

«Разговаривал с Суном ещё раз – уже после подписания. Он хотел вернуться к вопросу об оговорке. Я понял его: он беспокоился, что документ в его нынешней форме звучит слишком категорично, без указания на то, что решение может быть пересмотрено при наличии новых данных о рисках. Я его слушал. Я понимал его точку зрения – она не была неправильной.

Но я не мог с ней согласиться по следующей причине: оговорка о пересмотре предполагает, что мы ожидаем появления таких данных. Мы не ожидаем. Добавить её – значит публично признать, что мы сомневаемся. А сомнение в таком документе, который и так будет встречен с трудом, станет единственным, что из него процитируют. Журналисты, критики – они возьмут эту оговорку и сделают из неё историю о том, что мы сами не верим в то, что делаем. Это не честно по отношению к документу. Сун в итоге согласился. Я благодарен ему за это и надеюсь, что правильно оценил ситуацию».

Адити перечитала этот абзац.

Потом второй раз.

Потом третий.

Она закрыла файл. Долго смотрела в стену перед собой – белую, алюминиевую, с мелкими царапинами от чего-то, что когда-то тут висело и было снято. Снаружи ветер менял тон – стал чуть выше, что означало, что где-то переменилось давление.

Он убрал оговорку потому, что беспокоился о том, как документ будет воспринят. Это была рациональная забота. Стратегически – вероятно, правильная: документ с оговоркой мог не пройти, мог быть задержан, мог быть использован как аргумент против. Он думал о том, как это будет выглядеть снаружи, и это соображение перевесило соображение Суна о том, как это должно выглядеть изнутри.

Оговорка была о том, что решение подлежит пересмотру при наличии новых данных.

Новые данные пришли.

Оговорки не было.

Это не была ошибка в том смысле, в каком ошибка – нечто неправильное по намерению. Он не хотел причинить вред. Он не был небрежен. Он принял конкретное решение по конкретной причине, и причина была логичной внутри того, что он знал, и того, что мог предвидеть.

Адити думала о Суне Вэе – живом, семидесятиоднолетнем, сейчас где-то в Шанхае, – о том, что он держал ручку долго перед тем, как подписать, и что его оговорка не вошла в документ. Она думала о том, что Сун, возможно, об этом помнит. Что это – одна из тех вещей, которые помнят всю жизнь не потому что они были неправильными, а потому что они имели значение и остались невысказанными.

Она думала об этом долго, глядя в стену.

Потом открыла ноутбук.

Список вопросов начался сам по себе – она просто начала печатать, и вопросы выходили один за другим, как выходит воздух, когда долго его сдерживали. Не риторические – настоящие, с конкретным адресатом, которому невозможно их задать.

Ты знал, что она не войдёт? Оговорка Суна – ты её убрал сознательно, я вижу это по записи. Ты написал «надеюсь, что правильно оценил ситуацию». Ты сомневался. Это «надеюсь» – не уверенность.

Она остановилась. Это было обвинение – тихое, но обвинение. Она убрала это и написала иначе:

Ты написал «надеюсь, что правильно оценил». Это означало сомнение. Как ты жил с этим сомнением потом? Оно ушло, или ты его просто перестал замечать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.