Эдуард Сероусов – Мерцание (страница 3)

– Учитель не знает, как это – быть якорем. Он знает формулы. Я знаю…

Она не договорила.

– Что ты знаешь? – спросила Лена мягко.

Марта подняла голову. В её глазах было что-то – усталость? грусть? Лена не была уверена. С задержкой она почувствовала желание обнять дочь, защитить её от чего-то неопределённого. С ещё большей задержкой – понимание, что Марта, возможно, не хочет, чтобы её обнимали.

– Я знаю, как это – держать мир вместе, – сказала Марта тихо. – Не специально. Просто… он слушает меня. Или я его слушаю. Не знаю, как объяснить. Как будто реальность – это такой шум, и большинство людей просто плывут в нём, а я… стою. И вокруг меня – тише.

Лена помолчала, обрабатывая.

– Это хорошо?

– Не знаю, – Марта пожала плечами. – Это просто есть. Как дышать. Ты не думаешь, хорошо это или плохо. Ты просто дышишь.

Лена кивнула. Она понимала – теоретически, концептуально, как учёный понимает явление, которое изучает со стороны. Она не понимала изнутри. Её консенсус с реальностью был обычным, человеческим, податливым.

Она вошла в комнату и села на край кровати – застеленной, аккуратной, с покрывалом тёмно-синего цвета, который она всё ещё могла видеть.

– Марта, – начала она и остановилась, подбирая слова.

Марта смотрела на неё, ждала.

– Я… – Лена потёрла имплант на запястье. – Ты когда-нибудь замечала, что я…

Она не знала, как сформулировать. Что я изменилась? Что я люблю тебя по-другому? Что я не уверена, люблю ли вообще?

– Что ты чувствуешь всё с задержкой? – спросила Марта спокойно. – Да. Замечала. Давно.

Лена почувствовала – с задержкой – что-то вроде облегчения. И что-то вроде боли.

– Это… началось после Первого Согласования, – сказала она. – Когда я потеряла красный.

– Я знаю.

– Ты знаешь?

Марта смотрела на неё всё тем же серьёзным, внимательным взглядом.

– Ты мне рассказывала. Не словами. Просто… я видела. Как ты смотришь на закат и морщишься. Как ты смотришь на мою кровь и не понимаешь, какого она цвета. Как ты смотришь на меня и… считаешь.

– Считаю?

– Свою реакцию. – Марта отвернулась к планшету, но не стала ничего делать, просто смотрела на пустой экран. – Раньше ты смотрела на меня и улыбалась. Сразу. Теперь – сначала смотришь, потом думаешь, потом улыбаешься. Как будто вспоминаешь, что должна улыбнуться.

Лена молчала. Слова Марты были точными – пугающе точными для двенадцатилетней.

– Мне жаль, – сказала она наконец. – Я не…

– Не извиняйся. – Марта обернулась. – Это не твоя вина. Это согласование. Это… физика. Ты не выбирала потерять красный. И ты не выбирала… это.

– Но я должна была…

– Что? – Марта чуть повысила голос, и в нём прорезалось что-то детское, наконец-то детское, раздражение двенадцатилетней, которой надоело быть взрослой. – Что ты должна была? Не идти на согласование? Не делать свою работу? Не пытаться спасти мир?

– Я не спасаю мир, – сказала Лена тихо. – Я торгуюсь за него. И каждый раз, когда я торгуюсь, я теряю кусок себя. И каждый раз… – она замолчала.

– Что?

– Каждый раз мир становится ближе к концу. Мы ведём переговоры, чтобы его спасти. Но переговоры ускоряют Мерцание. Каждый компромисс – это топливо. Я… мы… мы пытаемся потушить пожар, подбрасывая в него дрова.

Марта смотрела на неё молча. Потом встала, подошла и села рядом на кровать.

– Мам, – сказала она.

– Да?

– Ты меня любишь?

Вопрос был простым. Ответ должен был быть простым. Лена открыла рот, чтобы сказать «да, конечно», – и остановилась.

Она чувствовала что-то. Что-то тёплое, большое, направленное на эту девочку рядом с ней. Что-то, что было – или казалось – любовью. Но чувствовала с задержкой, как эхо, как перевод с чужого языка. И не знала, было ли это настоящим чувством, или памятью о чувстве, или привычкой чувствовать.

– Я… – начала она.

– Так же, как раньше? – уточнила Марта. – До согласования?

Лена закрыла глаза. Красного не было даже в темноте под веками.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Я не уверена. Я хочу – да. Но я не знаю, то ли это «да», что было раньше, или это новое «да», или это просто слово, которое я говорю, потому что должна.

Она открыла глаза. Марта смотрела на неё – не с обидой, не со страхом, с чем-то похожим на понимание. Или на принятие.

– Окей, – сказала Марта.

– Окей?

– Окей. – Она встала с кровати и вернулась к столу. – Я думаю, ты любишь. Просто по-другому. И ты не можешь это увидеть, как не можешь увидеть красный. Но это не значит, что его нет.

Лена смотрела на дочь – на её спину, на тёмные волосы, на пальцы, постукивающие по планшету. Двенадцать лет. Динозавры на стенах. Овсянка, которую она ненавидит. И это – вот это понимание, эта мудрость, которая не должна быть у ребёнка.

С задержкой – меньшей, чем обычно – она почувствовала что-то вроде гордости. И что-то вроде страха.

– Марта, – сказала она.

– М?

– Спасибо.

Марта обернулась, чуть улыбнулась – быстрой, мимолётной улыбкой – и снова отвернулась к урокам.

– Иди спать, мам. Ты устала. Я слышу.

– Слышишь?

– Твой консенсус. Он… шумит. Когда ты устала, он шумит громче. Как помехи на радио.

Лена не нашла, что ответить. Она встала, подошла к Марте, наклонилась и поцеловала её в макушку – привычный жест, почти автоматический.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мам.

Лена вышла из комнаты и прикрыла дверь. Коридор был тёмным; она не включила свет, просто стояла и дышала, прислушиваясь к тишине квартиры.

Марта слышит мой консенсус, думала она. Слышит, как я устала. Слышит меня изнутри – так, как я не могу слышать сама себя.

Сильнейший из известных якорей. Стратегический ресурс. Её дочь.

Она потёрла имплант на запястье и пошла в свою комнату.

Звонок раздался в два часа тридцать семь минут ночи.

Лена не спала – лежала в темноте, глядя на потолок, думая о закатах и красном, о памяти и любви, о том, что должна чувствовать и что чувствует на самом деле. Когда зазвонил телефон, она взяла его без удивления, как будто ждала этого звонка.

Номер был знакомый: Совет Согласований, приоритетная линия.