Эдуард Сероусов – Логарифм звезды (страница 7)

– Смотри, – сказал он и положил блокнот на стол.

На странице – три строки уравнений. Не длинных, не сложных на вид. Она знала, что простой вид не означает простого содержания, но всё равно почувствовала что-то вроде несоответствия – три строки за полтора часа на задачу, которую она не могла решить двенадцать лет.

– Объясни, – сказала она.

– Следующее состояние системы порождается из предыдущего по вот этому правилу, – он указал на первую строку. – Это рекурсивная функция с двумя параметрами. Параметры – вот здесь. Один из них постоянный, другой меняется по вот этому закону. – Вторая строка. – Закон изменения второго параметра – вот это. – Третья строка.

Зара смотрела на уравнения. Потом взяла карандаш у него – так же, как он взял у неё указку в первый день, – и написала рядом с первой строкой: «T₀ + δT».

– Что это? – спросил он.

– Базовая температура плюс отклонение. В rp-процессе именно температура на границе зоны аккреции определяет изотопный выход каждого такта. Если твой постоянный параметр – это базовая температура реакции, а переменный – управляемое отклонение от неё…

Она остановилась.

Кеол смотрел на её запись.

– То твоё правило порождения – это управляемый термальный триггер, – сказал он медленно. – Каждый следующий такт запускается через специфическое отклонение от базовой температуры. Не случайное – заданное.

– Да, – сказала Зара. – Именно.

Это был тот момент – когда оба поняли одновременно. Не потому что один объяснил другому, а потому что каждый перевёл фразу другого на свой язык и оба получили один и тот же ответ. Зара смотрела на уравнения и видела в них физику: управляемый rp-цикл, где каждый эпизод запускается не случайными условиями аккреции, а намеренно заданным отклонением температуры. Кеол смотрел на её приписку и видел в ней математику: рекурсивная последовательность с внешним управляющим параметром.

Одно и то же. Разными словами.

– Времена переходов, – сказала Зара. – Твои уравнения предсказывают какой характерный временно́й масштаб?

– Вот здесь, – он указал в третью строку, – период рекурсии. В единицах, которые я использовал, – около восьмидесяти единиц времени.

– Восемьдесят минут?

– Зависит от того, чему равна единица. Ты говорила о наблюдаемой периодичности.

– Восемьдесят – сто двадцать минут. Характерные времена аккреционных эпизодов у рентгеновских барстеров. – Зара смотрела на экран, на анимированные кривые, которые всё ещё двигались в петле воспроизведения. – Это согласуется. Это полностью согласуется с известной физикой.

– Тогда это работает, – сказал Кеол.

– Это работает, – сказала Зара.

Она не добавила ничего к этому. Он тоже. Они несколько секунд смотрели на экран, на кривые, которые продолжали описывать свои маленькие дуги от точки к точке – состояние за состоянием, переход за переходом, восемьдесят минут за восемьдесят минут, – и Зара думала о том, что видит сейчас на экране. Данные. Числа. Кривые в фазовом пространстве.

И ещё что-то, для чего у неё не было слова.

Вечером того же дня она поставила вопрос прямо.

Они работали со сводным анализом всех шести пакетов – Кеол проверял, работает ли его правило на полном массиве данных, а не только на пятом пакете, с которого всё началось. Работало. Параметры чуть варьировались между пакетами, но правило оставалось тем же – одна и та же рекурсивная структура, воспроизводящаяся на четырнадцати месяцах наблюдений.

– Посмотри на это иначе, – сказала Зара. Она стояла у окна – не у иллюминатора, а у маленького окна в перегородке, выходящего в коридор, – и говорила, не оборачиваясь. – Забудь про физику на минуту. Что ты видишь, если смотришь на паттерн как математик?

– Последовательность, – сказал Кеол. – Итерационную последовательность с внешним управляющим параметром.

– Что делает такая последовательность?

Пауза.

– Вычисляет, – сказал он.

Зара обернулась.

– Именно, – сказала она. – Вычисляет. – Она прошла к столу, встала перед экраном. – Представь, что каждый изотопный такт – это не результат физической реакции. Это запись такта вычислений. Изотопный состав оболочки после каждого эпизода аккреции – это не побочный продукт rp-процесса. Это – вывод. Результат одного шага вычисления, закодированный в химическом составе вещества.

Кеол не отвечал.

– Тогда вся оболочка, – продолжала Зара, – весь изотопный состав красного гиганта, накопленный за время работы – это журнал. Лог вычислений. Архив каждого такта за всё время работы системы.

– За сколько времени? – спросил Кеол тихо.

– Возраст объекта – не менее трёх миллиардов лет.

Это число несколько секунд просто висело в аппаратной.

– Это активная память, – сказал Кеол наконец. Он говорил медленнее, чем обычно, – не потому что думал медленнее, а потому что формулировал что-то, для чего не было готового языка. – Это не просто информация. Это вычисление, которое ещё идёт. Прямо сейчас.

– Да, – сказала Зара.

– Нейтронная звезда внутри красного гиганта – вычислительный субстрат.

– Да.

– Работающий три миллиарда лет.

– Не менее.

Кеол смотрел на экран с матрицей. Потом – на свои уравнения в блокноте. Потом – снова на экран.

– Кто создал? – спросил он.

– Не знаю.

– Что вычисляет?

– Не знаю.

– Когда закончит?

– Не знаю. – Зара помолчала. – Это следующие вопросы.

Он кивнул. Отвернулся от экрана, взял блокнот, начал писать. Зара повернулась к клавиатуре. За иллюминатором – Юпитер, как всегда. Полосатый, спокойный, не знающий.

Они работали ещё три часа в тишине, которая была другой, чем раньше.

Кеол вернулся в свою каюту в 1:17 ночи.

Это была маленькая каюта – стандартная для гостевых отсеков «Паллады»: койка, откидной стол, встроенный шкаф, иллюминатор. Иллюминатор выходил не на Юпитер, а на сторону открытого космоса, и через него была видна полоса Млечного пути – бледная, зернистая, существующая. Кеол не смотрел на неё, когда лёг. Смотрел в потолок.

Он не мог спать.

Это происходило с ним не впервые – плохой сон после открытия в математике был у него стандартной реакцией, что-то в структуре мышления не умело выключаться, когда задача открывалась в новую сторону. Обычно это проходило через час. Сейчас он лежал уже сорок минут и знал, что не пройдёт.

Он думал о масштабе.

Четырнадцать месяцев данных – это было то, с чем они работали. Это была поверхностная толщина объекта, наблюдаемая с расстояния 0,74 световых года через зонд с ограниченным разрешением. Четырнадцать месяцев из трёх миллиардов лет.

Он сел на койке, взял блокнот с прикроватного откидного столика. В темноте – только слабый свет индикатора зарядки планшета в углу, холодный синий – он нашёл чистую страницу и начал считать. Не потому что не мог сделать это в уме, а потому что числа, написанные рукой на бумаге, ощущались как-то иначе, чем числа на экране. Более настоящими. Более ответственными.

Три миллиарда лет – 1,578 × 10¹⁷ секунд.

Один такт rp-эпизода – около ста минут по их оценке. Шесть тысяч секунд.

Число тактов за три миллиарда лет: примерно 2,6 × 10¹³.

Каждый такт кодирует изотопный выход – не одно число, а набор: соотношения нескольких десятков изотопных пар. Скажем, пятьдесят значений на такт. Каждое значение – не бит, а непрерывное число, которое несёт информацию пропорционально своей точности: с учётом разрешения измерений «Ориго», каждое соотношение несёт около тридцати бит.

Итого: 2,6 × 10¹³ тактов × 50 соотношений × 30 бит = примерно 4 × 10¹⁶ бит только в наблюдаемом изотопном выводе.

Но это только то, что выходило наружу – в наблюдаемую оболочку. Если вычисление происходит внутри – в коре нейтронной звезды, в паттернах напряжений, в механике самого rp-процесса, – то информационная ёмкость самого субстрата была на несколько порядков выше. Кора нейтронной звезды – кристаллическая решётка нейтронно-богатых ядер при давлении 10²⁸ граммов на кубический сантиметр. Объём информации, которую можно закодировать в структуре напряжений такой решётки на масштабах трёх миллиардов лет…

Он написал оценку. Посмотрел на неё.