Эдуард Сероусов – Лигея (страница 6)
– Это меняет всё.
– Всё как в «для нас с тобой» или всё как в «для всего человечества»?
Кира подумала секунду.
– Второе, – сказала она. – Скорее всего.
Вэй кивнул. Спокойно, без паники – это было одним из его качеств, которые Кира ценила больше всего. Он воспринимал информацию такой, какой она была, без надстройки эмоций поверх. Если данные говорили «это серьёзно» – он принимал «серьёзно» как технический параметр и начинал думать, что с этим делать.
– Сейтс знает?
– Нет ещё.
Небольшая пауза.
– Ты собираешься ему сказать?
– Да.
– Сейчас?
Кира посмотрела на часы. 06:04. Сейтс по расписанию просыпался в шесть тридцать и выходил в командный пункт к семи. Она могла пойти к нему сейчас – разбудить, что нарушало неписаный устав экспедиции, но было законно при «нестандартной ситуации». Или подождать семи.
Она снова посмотрела на экран.
– Сначала ещё один запуск. Мне нужны временны́е данные за ночь – я поставила автоматический сенсор на понтоне в три часа, он должен был снять профиль каждые сорок минут.
– И?
– Сейчас проверю.
Она открыла данные автоматического сенсора. Семь замеров за три часа: 03:20, 04:00, 04:40, 05:20, 06:00.
Посмотрела на них хронологически.
Динамика продолжалась всю ночь. Первый слой: плюс одиннадцать процентов от первого замера до последнего. Третий слой: минус девять процентов.
Плюс одиннадцать, минус девять. За шесть часов, пока не было никакого дрона. Никакого теплового следа. Только автоматический сенсор, который не нагревал воду – пассивный, холодный, почти невидимый для среды.
Динамика продолжалась без дрона.
Значит, первоначальная реакция на тепловой след запустила что-то, что продолжало развиваться само по себе. Не просто рефлекторный отклик – долгосрочное изменение активности. Кира смотрела на цифры и думала о том, как клетки земных бактерий меняли метаболизм в ответ на стресс и потом держали это изменение часами, пока среда не стабилизировалась.
Они всё ещё отвечали.
Прямо сейчас – в 06:04, пока она сидела здесь с тремя пустыми кружками кофе – они там, в ста двадцати сантиметрах под поверхностью чёрного метанового озера, перестраивали что-то внутри себя в ответ на прикосновение, которое они почувствовали ночью.
Кира закрыла данные автоматического сенсора.
– Вэй.
– Да.
– Хим-нагреватель в секторе три – ты говорил, что он работает с отклонением?
Вэй чуть нахмурился – явно не ожидал этого вопроса.
– Плюс 0,3 градуса уже часов восемь. Некритично, я могу…
– Не трогай пока.
– Почему?
– Потому что мне нужно знать, как они реагируют на разные тепловые профили. – Она поняла, что говорит вслух то, что ещё не оформилось в полную мысль, и остановилась. Потом продолжила: – Если это жизнь, которая реагирует на тепловой след – каждое изменение теплового баланса станции это потенциально сигнал. Прежде чем мы что-то трогаем – мне нужно понять, что они уже слышат.
Вэй смотрел на неё.
– Это как если бы мы уже разговаривали с ними, и не знали об этом, – сказал он медленно.
– Да. – Она подумала секунду. – Примерно так.
– Это… – Он не договорил. Покачал головой. – Ладно. Нагреватель оставляю как есть. Но если он уйдёт за плюс 0,5 – мне придётся.
– Понимаю.
Вэй допил чай, поставил кружку на полку.
– Иди к Сейтсу, Кира. Это уже не «возможно». – Он посмотрел на данные ещё раз, потом на неё. – Это «очень вероятно». И ты сама знаешь, что ждёшь только потому, что боишься, что он остановит тебя прямо сейчас.
Она не ответила. Потому что он был прав, и отвечать было нечего.
Вэй кивнул и вышел.
Кира сидела ещё минут десять.
Смотрела на данные. Не потому что они изменились – они не изменились с тех пор, как Вэй вышел. Просто пока она на них смотрела, она ещё была внутри задачи, внутри этого состояния, когда мир сжимался до размера экрана и данных и ничего больше не имело значения. Как только она встанет и выйдет – задача изменится. Из научной она станет административной, политической, человеческой. Войдут Сейтс и его протоколы и его оперативная логика и решения, которые она не могла предсказать.
Она встала.
Сохранила все данные в трёх копиях – основной архив, резервный массив, личный носитель. Это было параноидально. Это было правильно. Если Сейтс заморозит работу – данные должны остаться.
Взяла блокнот.
Вышла в коридор.
«Поларис» в шесть утра был тихим – вахта менялась в семь, сейчас была та пауза между ночью и утром, когда станция принадлежала гулу RTG и собственным мыслям. Оранжевый свет в иллюминаторах чуть ярче, чем ночью – рассвет Титана, едва заметный сквозь километры смога. По коридору тянуло запахом еды из принтера: кто-то из ночной вахты заказал завтрак.
Каюта Сейтса была в конце жилого блока.
Кира дошла до двери, остановилась.
Постучала.
Тишина. Потом – сразу, без паузы, без сонных «кто там»:
– Войдите.
Она открыла дверь.
Сейтс сидел за маленьким столом у иллюминатора, в форменном комбинезоне, застёгнутом до верха. Перед ним – планшет с данными мониторинга станции. В руке – стакан воды, который он держал двумя руками, как привык. За его плечом – иллюминатор, и в нём – Сатурн. Не видимый, угадываемый: тусклое пятно в оранжевом тумане, огромное и неподвижное.
Он не спал.
Он ждал.
Кира стояла в дверях и понимала, что он уже знает – не что именно, но что что-то произошло. Сейтс всегда знал, когда что-то происходило. Это было его работой – знать раньше, чем ему говорили.
Она переступила порог.
– Доктор Сааринен, – сказал он ровно. – Закройте дверь.
Глава 3. Эмбарго
Маркус Сейтс умел слушать так, что человек напротив начинал сомневаться в собственных словах.
Не перебивал. Не кивал. Не делал заметок. Просто смотрел – не на лицо, а чуть ниже, в точку примерно у подбородка собеседника, и это пространство между «смотришь в глаза» и «смотришь в сторону» создавало особое давление: ты говоришь, тебя слышат, но никакой реакции нет. Ноль. Пустое зеркало.