Эдуард Сероусов – Латентные формы (страница 9)

Он попробовал несколько математических функций: Фибоначчи – нет. Логарифмическая спираль – нет. Экспоненциальный рост – нет. Последовательность не самоподобная и не логарифмическая: каждый следующий шаг добавлял нечто, чего не было в предыдущем. Как если бы фрактал не повторял себя, а усложнялся – каждая итерация вносила новый элемент, и элемент не был случайным, и не был предсказуемым из предыдущих. Сатоши провёл пальцем по стволу. Кора – нет, не кора. Поверхность была гладкой и плотной, как полированная кость, и тёплой. Температура, показал термодатчик: тридцать четыре и восемь. На два градуса теплее, чем должна быть ткань дерева при плюс двух снаружи. На два градуса ниже, чем температура человеческого тела.

Он открыл журнал. Написал: «Ствол. Закручивание нестандартное, последовательность некласс—» и остановился. Вычеркнул. Написал снова: «Ствол. Закручивание». Закрыл журнал.

Лена, в двадцати метрах впереди, что-то говорила Кисси. Быстро, вполголоса, и голос у неё был такой, каким он бывал, когда она что-то видела и не могла не рассказать немедленно.

– Листья, – позвала она. – Сатоши-сан, иди посмотри на листья.

Листья были плоскими, тёмно-зелёными, без видимых структурных аномалий – это Сатоши заметил первым, потому что первый взгляд всегда проверял самое очевидное. Форма, размер, жилкование – всё в пределах нормальной вариативности Pinus sylvestris. Потом он поднёс спектрометр.

Поглощение: ультрафиолет, двести восемьдесят – триста восемьдесят нанометров. Полное поглощение. Нормальные хвойные в этом диапазоне отражают значительную часть – листья «аттрактора» поглощали всё.

Излучение: инфракрасное, семьсот пятьдесят – восемьсот нанометров. Слабое, но измеримое. Ткань поглощала ультрафиолет и излучала ближний инфракрасный. Это не фотосинтез. Классический фотосинтез работает в видимом диапазоне; преобразование ультрафиолета в инфракрасный – это что-то другое. Что именно – Сатоши не мог сказать, потому что этот процесс не был описан ни в одной известной ему системе фотобиологии.

– Конверсия, – сказал он вслух. – Не синтез. Конверсия диапазона.

– Для чего? – спросила Лена.

Хороший вопрос. Он не знал. Атмосфера Земли не имела применения для инфракрасного излучения, которое ткань выделяла вот так, рассеянно, без направления. Разве что если – и это была мысль, которую Сатоши пока предпочитал не формулировать – атмосфера менялась. Или если целевая среда была другой.

– Запиши параметры, – сказал он Кисси. – Оба диапазона, несколько точек по высоте кроны.

Он пошёл дальше.

Тишина накапливалась с каждым десятком метров. Не тишина леса – в лесу всегда есть звук: шелест, потрескивание, движение. Это было другим. Это было отсутствие звука как положительный факт, как вещество, занявшее место, где прежде был воздух. Сатоши несколько раз хрустел веткой под ногой – намеренно, проверяя. Звук появлялся, но гас быстрее нормального: как будто пространство поглощало его раньше, чем он успевал отразиться. Он записал это в уме как «акустическая аномалия» и потом, в лагере, не смог подобрать ей физического механизма.

На восьмидесятом метре у него свело челюсть.

Не резко – постепенно, как нарастает ощущение от долгого стояния на холодном: жевательные мышцы начали сжиматься без команды, без видимой причины, и Сатоши потряс головой, и спазм ослаб, но не прошёл. Что-то генерировало звук в диапазоне, который ухо не регистрировало, но ткань – регистрировала иначе. Ультразвук, возможно. Вибрации субзвуковые. Деревья – их закрученные стволы и поглощающие листья – производили что-то, что не было слышно, но чувствовалось зубами.

– У вас не сводит? – спросил он у Лены.

– Немного, – сказала она. И добавила, немного удивлённо: – Мне нравится.

Образцы брали по стандартному протоколу: кора, ткань листа, почва под корнями. Биоэлектрический анализатор занял восемь минут на первый образец – в три раза дольше нормального, потому что программа несколько раз переспрашивала подтверждение данных: паттерны выходили за калибровочный диапазон, и алгоритм валидации считал это ошибкой измерения.

Это не было ошибкой.

Генетика: Pinus sylvestris, последовательность стандартная, ни одной мутации сверх нормальной вариативности вида. Клетки образца были соснами. Абсолютно, генетически, без оговорок – соснами.

Биоэлектрический паттерн: неизвестен. Не «аномальный» – именно неизвестен: ни одного совпадения с базой данных МИМО, включающей биоэлектрические профили четырнадцати тысяч видов растений. Паттерн был когерентным – не шумом, не артефактом: он имел структуру, повторяемость, внутреннюю логику. Просто эта логика не была логикой Pinus sylvestris.

Те же гены. Другая инструкция.

Сатоши стоял над анализатором и думал о том, что он сказал Кире неделю назад – по телефону, после её первого сеанса регенерации, когда она описывала предложение клеток. «Расскажи подробнее» – это он сказал. И перед этим: «Она была красивой?» Потому что красота в биологическом смысле – это критерий оптимальности: если форма красива, значит, она оптимальна под некую задачу. Вопрос был: под чью.

Деревья были красивыми.

Это было некорректно с научной точки зрения, и именно поэтому он не написал это в журнал. Но они были. Закрученные стволы, тёплые под рукой, с нарастающей, нелогичной, никуда не повторяющейся последовательностью шагов – они были красивы так, как бывают красивы вещи, оптимизированные под задачу, которую ты не понимаешь, но чувствуешь её масштаб. Как ракетный двигатель, если смотреть на него не как на инженерный объект, а как на форму: каждая кривая – функция, каждая кривая – необходимость, и необходимость делает их красивыми.

Под чью задачу.

– Сатоши-сан, – сказал Берн. Ровным голосом, без интонации.

Сатоши поднял голову.

Берна не было.

Пётр стоял в шести метрах, смотрел туда, где только что был Берн. Кисси смотрел в ту же сторону. Лена – Лены не было.

Берн потом сообщит время с точностью до секунды: 14 часов 37 минут 22 секунды. Именно в этот момент биометрический датчик Ковач зафиксировал её координаты в зоне, превышающей допустимый предел более чем в три раза: триста восемнадцать метров вглубь от внешней границы зоны. Протокол предполагал не более ста.

Никто не заметил, когда она ушла.

Это была первая вещь, которую Сатоши не смог объяснить – и она беспокоила его сильнее, чем деревья с нелогичными стволами. Они шли группой. Он видел Лену двадцать минут назад – она брала образцы листьев, комментировала спектрометрические данные, нормально разговаривала. Потом он занялся биоэлектрическим анализатором, и это заняло время, и когда он поднял голову – её не было. Не «она ушла и мы не заметили». Она ушла – и он не заметил. И Пётр не заметил. И Кисси.

– Ковач, – сказал Берн в коммуникатор. Стандартный протокол.

Тишина. Та же тишина, что поглощала звук ветки под ногой.

– Ковач, ответьте.

Биометрия – на экране Берна: пульс шестьдесят два, дыхание восемнадцать, температура тела тридцать шесть и шесть. Ковач была жива. Ковач была в норме по всем физиологическим показателям. Ковач не отвечала.

– Нарушение протокола, – сказал Берн. – Вторжение в зону повышенного риска. Время – 14:37. Фиксирую.

Он фиксировал. Это было всё, что он мог.

– Мы идём за ней, – сказал Сатоши.

– Протокол запрещает—

– Я знаю, что запрещает протокол. – Сатоши посмотрел на Берна. – Там человек. Мы идём.

Берн записал это тоже. Потом пошёл вместе с ними.

На ста пятидесяти метрах тишина стала плотнее. Сатоши шёл и чувствовал, как она давит на уши изнутри – не болью, тем специфическим давлением, которое бывает при смене высоты или при входе в зону изменённого акустического давления. Деревья здесь закручивались иначе: стволы были шире, последовательность шагов быстрее – более крутые обороты с меньшим интервалом, как будто спираль ускорялась. На земле – почти нет подлеска. Только мох, но не обычный сибирский мох: тёмный, почти чёрный, с лёгким металлическим блеском, который Кисси потрогал пальцем и сказал «тёплый», и Сатоши потрогал тоже, и мох был тёплым, как всё здесь было тёплым, на два градуса теплее, чем должно.

Биометрический сигнал Лены вёл их. Она двигалась – медленно, размеренно, без паники. Пульс не менялся. Дыхание не менялся. Как будто она шла на прогулке.

На двухстах метрах Сатоши почувствовал запах – тонкий, едва различимый, и он не мог назвать его точно: не цветочный, не органический в знакомом смысле, что-то промежуточное. Как озон после грозы, но теплее. Как нагретый металл, но мягче. Он принюхался. Запах не усиливался и не ослабевал – он был одинаковым в любую сторону, как если бы он был не запахом объекта, а запахом среды.

На двухстах пятидесяти метрах биометрический сигнал Лены остановился.

И не тронулся следующие четыре часа, пока их не вытащил протокол эвакуации. Ковач была в трёхстах восемнадцати метрах от границы, в точке, куда ни один из них не рискнул дойти в этот первый день. Пульс шестьдесят два. Дыхание восемнадцать. Живая. Не отвечающая. Живая.

Четыре дня.

Это звучало – когда Сатоши потом думал о них – как короткий срок. Четыре дня – это экспедиционный стандарт для сложного выхода в зону. Четыре дня – это ничто в масштабе полевой работы. Но эти четыре дня растянулись иначе: не потому что было мало событий – событий почти не было, – а потому что тишина зоны просачивалась наружу, в лагерь, и в этой тишине каждый час весил по-другому.