Эдуард Сероусов – Коллегия (страница 12)
Зои открыла планшет – аналоговый, бумажный. Нашла чистую страницу.
Написала медленно, выбирая слова:
Она остановилась. Написала отдельно, немного ниже и нажимая сильнее:
Капсула отошла от «Рамки» и начала набирать скорость в сторону орбитального модуля. Зои смотрела на запись.
Потом смотрела в иллюминатор – «Рамка» уменьшалась. Кольцо, километр в диаметре. Вращение – медленное, постоянное, абсолютно равнодушное.
В кармане скафандра лежал тёплый ромбический предмет с нитями внутри.
За кольцом – звёзды.
Глава 6. Суверенитет
Четырнадцать дней – достаточно, чтобы привыкнуть к тому, что это происходит.
Не принять – принять было бы другим словом, принять означало бы встроить произошедшее в картину мира, в которой оно имело смысл. У Хасана этого ещё не было. Но за четырнадцать дней выработалась рутина. Вахты менялись в то же время, что всегда. Доклады приходили по расписанию. Корвет патрулировал периметр вокруг зоны L2 – пятитысячекилометровый радиус, который командование обозначило как «зону обеспечения контакта» и который на практике означал: не подпускать гражданские корабли ближе, чем нужно, и не делать ничего такого, что могло бы быть воспринято как агрессия наблюдающей стороной.
Наблюдающая сторона – «Рамка» – не реагировала ни на что.
Это Хасан отметил в первые дни: никакой реакции на военные манёвры в зоне, никакой реакции на гражданское судоходство, которое поначалу продолжало ходить привычными трансферными маршрутами мимо L2, никакой реакции на зонды, которые несколько государств запустили для сканирования – зонды не долетели ближе пяти тысяч километров, потому что больше не было смысла: «бампер» делал их бесполезными для активной разведки, а пассивное сканирование с такого расстояния давало мало. «Рамка» вращалась. Зонды летели по своим орбитам. «Страж-3» патрулировал. Мир за пределами орбиты продолжал происходить.
На четырнадцатый день на мостик принесли кофе – Хасан не заказывал, просто кто-то из экипажа принёс. Он взял стакан, сделал глоток и понял, что это было признаком: экипаж вошёл в режим долгого дежурства. Кофе на вахте – это не забота. Это сигнал: мы здесь надолго, давайте по-настоящему.
Хасан оценил жест.
На пятнадцатый день появился Стерн.
Технически Виктор Стерн появился раньше – первое упоминание его имени в перехваченных разговорах пришло ещё на третий день после трансляции, когда группа «Суверенитет» только начинала собираться в публичном пространстве. Но выступление, которое изменило всё, было именно на пятнадцатый.
Хасан смотрел на запись с монитора бортовой разведки – задержка от трансляции примерно три часа, прямой сигнал шёл хуже в этой части орбиты. Стерн говорил с площадки перед зданием конгломерата «Аркос Ресурсес» в Бразилиа – один из трёх крупнейших операторов космической добычи, который последние двое суток официально переводил свой флот под флаг «Суверенитета». Площадка была заполнена – тысячи людей, медиадроны, прямые трансляции на сорок языков.
Стерн был выше среднего роста, в гражданском пиджаке, без трибуны – он держал микрофон сам. Лет пятидесяти пяти. Седая голова, коротко стриженная. Голос без надрыва – ровный, как будто объясняющий что-то очевидное людям, которые немного отстали.
– Они наблюдали за нами двести лет, – сказал Стерн. – Без нашего ведома. Без нашего согласия. – Пауза. Именно такой длины, какой нужно. – И теперь говорят, что мы провалили экзамен, о котором не знали. Это не правосудие. Это дрессировка.
Толпа ответила – не криком, скорее волной. Что-то между аплодисментами и гулом.
– Организация объединённых наций отправила контактёра. Одного человека. – Следующая пауза. – Одного человека, которого выбрали они – ООН, – а не мы. Который говорит с ними – кем бы они ни были – без нашего наблюдения, без нашего контроля. И когда их ответ придёт, нам скажут: вот условия. Вы приняты или нет. И у нас не будет ни протокола, ни апелляции, ни возможности сказать: мы не соглашались с этой процедурой.
Хасан слушал.
– Вы приняли роль подсудимого, не видя судью. – Стерн смотрел прямо в камеру. – Это не дипломатия. Это капитуляция. Капитуляция перед процедурой, которую мы не выбирали, перед критериями, которых нам не объяснили, перед результатом, который объявят нам – а не с нами. И мы говорим: нет. Мы говорим: если есть экзамен, мы должны знать правила. Если есть судья, мы должны иметь право его видеть. Если есть приговор – мы должны иметь право не принимать его.
Он говорил ещё двадцать минут. Хасан досмотрел всё.
Потом сидел с пустым стаканом кофе и думал о том, что ни одной фактической ошибки в этой речи не было.
– Сводка по «Суверенитету», – сказал он Амире. – Что у нас есть на сегодня?
День шестнадцатый, 09:00 по корабельному. Амира стояла у навигационного поста с планшетом и смотрела на него с выражением человека, который уже думал об этом до того, как его спросили.
– Три корабля. – Она вывела на тактический экран. – «Тихоокеанский горизонт», «Аркос-7» и «Константин Мерье». Первые два – грузовые транспорты класса «Мул», те же, что мы останавливаем каждую неделю. Третий – немного крупнее, класс «Носорог», грузоподъёмность в полтора раза выше, два дополнительных стыковочных конуса.
На тактическом экране три метки – синие, потому что не военные, – висели в точках, которые Хасан уже знал, ещё не видя схемы. Он видел это вчера на утреннем сеансе связи, и позавчера, и три дня назад, когда они только начали маневрировать.
– Позиции?
– Вот. – Амира указала. – «Тихоокеанский горизонт» – на трансферной орбите между нами и стыковочным окном капсулы. Не перекрывает – но создаёт ситуацию, где нам нужно либо обходить, либо проходить мимо на дистанции меньше километра. «Аркос-7» – выше плоскости эклиптики примерно на восемьдесят километров, на пересечении второго запасного маршрута капсулы. «Константин Мерье» – в резерве, на более широкой орбите, в восьмистах километрах.
– Вооружение.
– Официально – ноль. – Амира сделала паузу. – Неофициально – сканирование показывает нетипичные массы в грузовых отсеках. Что именно – не видно. Может быть, балласт для манёвров. Может быть, что-то другое.
– Сколько людей.
– На «Тихоокеанском горизонте» – по сигнатурам жизнеобеспечения, около двадцати. На «Аркосе» – пятнадцать-семнадцать. «Мерье» – меньше, восемь-двенадцать.
Хасан смотрел на экран. Три точки. Сорок-пятьдесят человек.
– Они не заняли прямую траекторию к «Рамке», – сказал он.
– Нет. Они туда не могут – «бампер». Всё, что быстрее пятидесяти метров в секунду в зоне пятисот километров от станции – дезинтеграция. Они это знают. И мы знаем, что они это знают.
– Значит, они не идут к «Рамке». Они идут к капсуле.
Амира кивнула.
– Они разместились на пересечении трансферных орбит. Если мы хотим запустить капсулу в следующее окно – нам нужно мимо них. – Она смотрела на схему. – Они не стреляют. Они просто… там.
Хасан знал это слово – «там» – в том особом интонационном значении, когда «там» означает «это проблема, которую нельзя решить выстрелом». Он использовал его сам, когда объяснял ситуацию в штаб перед последним сеансом связи. «Страж-3» – боевой корвет с рельсотроном и двухмегаваттным лазером. Три грузовых транспорта с людьми на борту. Технически, если бы это была военная ситуация – задача тривиальная. Один корвет против трёх невооружённых транспортов – это даже не тактика, это административная процедура.
Но это не была военная ситуация.
Это были граждане, выполняющие политическое действие. Медленно, открыто, с полными экипажами, с работающими транспондерами – ни одного нарушения обычного права, ни одного действия, которое формально было бы агрессивным. Они зарегистрировали свои курсы по всем стандартным каналам. «Константин Мерье» за вчерашний день трижды выходил на связь с «Орбитой-2» по поводу технических вопросов стыковки – дружески, по протоколу. Они были в международном пространстве на зарегистрированных траекториях.
Стрелять по ним – это было бы не военным актом. Это было бы убийством людей, которые ехали туда, куда они имели право ехать, и делали то, что они имели право делать.
И это зафиксировали бы зонды.
Хасан думал об этом методично, как считают дельта-V: вариант А – стрельба. Последствие А1: «Суверенитет» получает мартиров и трёх кратно большую поддержку. Последствие А2: зонды фиксируют внутривидовое насилие – очередная строчка в досье, которое и без того неплохое. Последствие А3: политический коллапс координации ООН, потому что половина стран не подпишется под тем, чтобы ООН стреляло по гражданским. Итог: хуже, чем сейчас. По всем показателям.