Эдуард Сероусов – Код эволюции (страница 3)

Ханна медленно собрала распечатки со стола. Выпрямилась. Лицо у неё стало не обиженным — усталым, очень старым.

— Я один раз в жизни уже промолчала, — сказала она тихо, у самой двери. — Давно. Знала про риск в одном проекте и промолчала, потому что говорить было неудобно, невыгодно, некстати. Погибли люди. Немного, трое, но они были живые до того, как я решила, что удобнее молчать. С тех пор я не молчу никогда, и меня за это ненавидят, и увольняют, и зовут паникёршей. — Она посмотрела на Елену прямо. — Ты сейчас стоишь на моём старом месте, только вывернутом наизнанку. Тебе удобно не слышать. Дочь жива, ты героиня, вокруг чудо — зачем портить. Я понимаю тебя, честно, как никто. Просто запомни, что я приходила. Придёт день, когда тебе понадобится вспомнить, что я приходила.

Она ушла. Елена осталась одна в переговорной с ощущением, что выиграла спор и что-то в этом споре навсегда предала.

Дэвид Оконкво вызвал её тем же вечером, и по одному тому, как он поднялся ей навстречу из-за стола, Елена поняла: тихо не будет уже никогда.

Кабинет директора Helix висел над ночным городом стеклянным фонарём. Оконкво был безупречен, как всегда, — костюм сидел идеально, — но воротник рубашки оказался ему велик, ощутимо, на палец, и Елена, привыкшая читать тела как тексты, прочла это раньше, чем он открыл рот. Он таял. Под безупречной тканью пряталось тело, которое уходило, и уходило быстро.

— Рак, — сказал он, поймав её взгляд. Он всегда шёл на опережение, отбирал у собеседника вопрос прежде, чем тот успевал его задать. — Четвёртая стадия, если вам нужна медицинская точность. Мне дают меньше, чем давали вашей дочери неделю назад. — Он улыбнулся, без горечи, почти светски. — А теперь вашей дочери не дают ничего, потому что вы её вылечили. Садитесь, Елена. И расскажите мне, как.

Она рассказала. Не всё, но достаточно — про последовательность, про активацию, про регенерацию, про решётки. Она думала, что рассказывает коллеге-учёному, и говорила осторожно, с оговорками, с «мы пока не знаем». Она забыла, кому на самом деле рассказывает. Она рассказывала умирающему.

Оконкво слушал, и лицо его менялось так, как меняется лицо приговорённого, которому в камеру смертников вдруг входят с ключом.

— Вы понимаете, что вы сделали, — сказал он, когда она замолчала. Он встал, подошёл к стеклу, к россыпи городских огней внизу. — Не для своей дочери. Для всех. Вы держите в руках конец смерти. Не отсрочку — конец. — Он говорил негромко, и от этой негромкости слова весили больше. — Люди не покупают лекарство, Елена. Знаете, что они покупают на самом деле, всегда, у любого врача, у любого шарлатана? Ещё одно утро. Ещё один раз проснуться и увидеть свет в окне. Я торгую утрами всю жизнь, с тех пор как не смог купить ни одного лишнего утра брату, — и мне всегда, всегда не хватало товара. А теперь товара бесконечно много.

— Дэвид, мы не знаем, что это, — сказала Елена. — Мы включили процесс, которого не понимаем. Есть данные, которые нужно проверить, есть предупреждения, которые…

— Ханна Восс, — сказал он спокойно, не оборачиваясь. — Я знаю, что она к вам приходила. Я знаю все её теории наизусть, я восемь лет получал её письма и восемь лет их не читал до конца. Восемь лет апокалипсиса без единого факта, за который можно ухватиться руками. А у вас — факт. У вас по коридору ходит факт с косой набок и просит добавки. — Он повернулся. — Я запускаю программу. «Улучшение». Мы масштабируем то, что вы сделали для одного ребёнка, на всех, кто захочет. А захотят все, Елена, поверьте человеку, который сорок лет смотрел в глаза людям в ту минуту, когда они узнают свой диагноз. И вы будете лицом программы. Учёный, спасший собственную дочь. Лучшего лица не придумать, я бы за такое лицо заплатил состояние, а оно у меня есть даром.

— Я не согласна, что это безопасно.

— А вам и не нужно соглашаться, что это безопасно. — Он сказал это без нажима, почти мягко, и оттого страшнее всякого крика. — Мне нужно, чтобы вы стояли рядом, когда я это объявлю. Объявлю я в любом случае, с вами или без. Вопрос только в том, будете ли вы внутри, где можно на что-то влиять, тормозить, требовать проверок, — или снаружи, где можно лишь писать гневные письма, которые никто не читает. Как Ханна.

Елена молчала. Он был прав в самом отвратительном из возможных смыслов: остановить его она не могла, а стоя рядом — могла хотя бы тянуть время, выбивать протоколы, вставлять контроли, замедлять. Так она себе это объяснила, стоя в стеклянном фонаре над ночным городом. Так объясняют себе всё те, кто входит внутрь и потом не может понять, в какой именно момент стал частью того, против чего шёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.