Эдуард Сероусов – Кембрийский апгрейд (страница 6)
– Что?
– Ты нашёл кого-нибудь?
Этот вопрос появлялся в разговоре примерно раз в два-три звонка. Он мог бы предсказать его с точностью до нескольких минут.
– Нет, – ответил он.
– Твой двоюродный брат Вэй женился в марте. У них уже ребёнок будет.
– Я знаю. Ты рассказывала.
– Ты не одинок?
Юн смотрел на экран перед собой – карту плотности нитевидных структур, трёхслойную, с цветовой кодировкой от синего к красному. Ответ на вопрос матери был сложнее, чем она имела в виду, спрашивая. Он не был одинок в том смысле, который её беспокоил – в смысле отсутствия людей рядом. Он работал в коллективе, разговаривал с коллегами, иногда ходил на ужины, когда приглашали достаточно настойчиво. Одиночество, которое он чувствовал, было другого рода: это было одиночество человека, который думает не так, как думают рядом, и не всегда может объяснить разницу словами, потому что слова тоже принадлежат общему языку, а не частному.
– Нет, – сказал он.
– Хорошо. Ешь нормально.
– Хорошо.
– Я позвоню в пятницу.
– Хорошо.
Она повесила трубку. Юн положил телефон на стол и посмотрел на карту плотности ещё несколько секунд, потом встал, потянулся – поясница ответила предсказуемым дискомфортом за ночь в кресле – и пошёл в буфет за едой.
Он вернулся через двадцать минут с тарелкой рисовой каши – буфет на первом этаже открывался в восемь, и повар по имени Антониос знал его заказ без объяснений, что Юн ценил – и обнаружил, что в его отсутствие Тобиас переставил стул к его столу и теперь смотрел на экран с выражением умеренного любопытства.
– Что это? – спросил он.
– Данные из закрытого канала, – ответил Юн.
– Я вижу, что данные. Что за структура?
– Пока не знаю.
Тобиас прищурился. Он был хорошим статистиком – из тех, кто видел форму распределения быстрее, чем успевал прочитать цифры.
– Трёхслойная организация, – сказал он. – Регулярная. Это не случайно.
– Нет.
– Откуда образец?
– Канада.
– Живое?
Юн подумал секунду.
– Не в стандартном смысле.
Тобиас кивнул с видом человека, который привык к тому, что коллеги не объясняют всего сразу.
– Интересно, – сказал он и встал. – Если потребуется статистический аппарат – говори. У меня сейчас нет ничего срочного до четверга.
– Спасибо.
– И поешь. Ты выглядишь, как функция с утечкой памяти.
Юн поел.
Во второй половине дня он вернулся к расшифровке – теперь уже с новым инструментом.
Если внутренняя структура конструкции имела трёхслойную пространственную организацию, это означало, что разные слои, вероятно, выполняли разные функции. В рибосоме пространственная сегрегация компонентов коррелировала с функциональными доменами: участок декодирования, пептидилтрансферазный центр, выходной туннель. Разные места – разные задачи.
Юн разделил ЯМР-данные на три группы по пространственному положению – на основании корреляции между картой плотности и спектральными характеристиками – и начал анализировать каждую группу отдельно.
Внешний слой: высокая плотность, стабильная структура, минимальная конформационная гибкость. Это было похоже на структурный каркас – как белковая оболочка вируса, только из РНК-аналога. Функция: вероятно, защита и, возможно, взаимодействие с внешней средой.
Внутренний слой: низкая плотность, высокая конформационная гибкость, пики в спектре, соответствующие структурам, похожим на шпильки – hairpin loops в нуклеиновых кислотах, характерные для регуляторных РНК. Это было интереснее.
Средний слой: промежуточный по всем параметрам. Переходная зона.
Юн начал детально работать с внутренним слоем.
Шпильки в РНК – не просто структурные элементы. Они были функциональными: именно через шпильки рибозимы катализировали химические реакции, именно шпильки рибосвитчей меняли конформацию в ответ на связывание малых молекул. Рибосвитч – это молекулярный переключатель: небольшой молекулярный лиганд связывается с аптамерным доменом, изменяет трёхмерную конфигурацию РНК, и это изменение конфигурации либо включает, либо выключает экспрессию гена.
Если – то. Условная логика. Реализованная в химии.
Юн смотрел на шпильки внутреннего слоя и думал: для чего был условием активации этот переключатель? Что связывалось с аптамерным доменом, чтобы запустить программу?
Ответ должен был лежать в геометрии аптамерного домена – форма кармана определяла, что именно туда садилось. Но у него не было достаточного разрешения, чтобы восстановить эту геометрию из имеющихся данных. Это требовало криоэлектронной микроскопии или рентгеноструктурного анализа, ни того ни другого у него сейчас не было.
Он записал это как следующий шаг и пошёл дальше.
К вечеру у него была рабочая гипотеза о функциональной организации трёх слоёв, два листа заметок, покрытых схемами и стрелками, и ощущение, что он видит что-то, но не понимает ещё, что именно – как человек, который смотрит на пазл, где большинство деталей сложены, но центральный фрагмент отсутствует.
Он встал, чтобы размяться, прошёлся до кофемашины и обратно, и по дороге задал себе вопрос, который обычно задавал в такие моменты: если это функциональная система, то у неё должно быть начало. У любой программы есть точка входа.
В программировании точка входа – это первая выполняемая инструкция. В геноме – промотор, место связывания РНК-полимеразы, с которого начинается транскрипция. В вирусе – специфические последовательности, которые определяют хозяина и запускают репликационный цикл.
Если это была программа – где её точка входа?
Юн вернулся к столу и открыл данные по внешнему слою. До сих пор он анализировал его как структурный каркас и не смотрел на последовательность детально, считая её менее информативной, чем внутренний слой. Это могло быть ошибкой – ошибкой приоритизации.
Он написал новый скрипт, который анализировал вариабельность последовательности внешнего слоя: искал участки с необычно высокой или необычно низкой информационной энтропией. Высокая энтропия означала бы случайность или изменчивость – вирусы часто использовали высоковариабельные участки для уклонения от иммунного ответа. Низкая энтропия означала бы высокую консервативность – и консервативные участки в биологии консервативны по причине: их изменение функционально критично.
Скрипт работал двенадцать минут.
Результат был неожиданным.
В начале последовательности внешнего слоя – первые четыреста нуклеотидных эквивалентов из примерно двенадцати тысяч – энтропия была аномально низкой. Практически нулевой. Это был участок с настолько высокой внутренней консистентностью, что он не мог быть случайным результатом химической эволюции даже теоретически. Случайная молекула не имела оснований быть настолько последовательной.
Юн смотрел на результат. Аномально консервативный начальный участок. В биологии это называлось «сигнальная последовательность» или «лидерная последовательность» – участок, который определял, куда белок должен попасть внутри клетки, или какой хозяин подходил для вируса. Это был маркер. Идентификатор.
Это была… он остановился на слове, которое пришло первым, и проверил его. Нет, оно не было метафорой. Это буквально была – в функциональном смысле – шапка файла. Заголовок. То, с чего начинается чтение данных: источник, адресат, версия протокола.
Это выглядело как идентификатор источника.
Не метафорически. Функционально. В той же мере, в которой первые байты исполняемого файла на любой операционной системе содержали магическое число – сигнатуру формата, – этот начальный участок выглядел как сигнатура. Не человеческого происхождения, не земного дизайна. Но – сигнатура.
Юн сидел в темноте – он не заметил, что за окном снова стемнело, и свет включился автоматически по датчику, – и смотрел на экран. Тобиас давно ушёл. Лаборатория была пуста.
Это не была точка входа в смысле «начала выполнения программы». Это было что-то раньше точки входа. Это была метаинформация о программе. То, что стояло перед самой программой и описывало её происхождение.
Он ещё не мог сказать, откуда. Данных для этого было недостаточно. Но структура того, что он нашёл, говорила об одном с высокой степенью уверенности: это не было случайным. Это не было земным. И это имело автора – не в теологическом смысле, а в строгом информационном смысле: у этой структуры был источник, который достаточно точно её сформировал, чтобы она пережила пятьсот тридцать восемь миллионов лет в камне и сохранила консистентность.
Он написал в рабочий журнал:
Потом подумал и добавил строчку, которую обычно не добавлял – это была не научная запись, а личная: