Эдуард Сероусов – Изотопы мёртвых богов (страница 7)
Рин почувствовала, как что-то сдвинулось в груди – не метафорически, физически, будто межрёберные мышцы спазмировали на долю секунды. Совет по науке Содружества – это не институтское начальство. Это политический орган. Учёные, бюрократы, представители правительств. Люди, которые принимают решения о финансировании, о приоритетах, о том, что публикуется, а что – нет.
– Вэйминь, – сказала она. Впервые за пять лет назвала его по имени. – Я не просила этого. Отчёт предварительный. Мне нужно ещё как минимум —
– Рин. – Он поднял руку. – Я понимаю. Но ты не понимаешь – и это не упрёк, это констатация. Ты мыслишь как учёный. Для тебя это данные, которые нужно проверить. Для людей, которым я отправил отчёт, это кое-что другое.
– Что?
Чэнь надел очки. Посмотрел на неё – впервые с начала разговора – и Рин увидела в его глазах что-то, чего не ожидала: жалость. Не снисходительную, не покровительственную. Жалость человека, который знает, что жизнь другого человека вот-вот изменится необратимо, и ничего не может с этим сделать.
– Это вопрос безопасности, – сказал он. – С этого момента все данные, связанные с твоим открытием, классифицированы. Уровень – «красный», что, если ты не знакома с системой, означает: доступ только по персональному разрешению координатора Совета Безопасности.
Рин слушала, и слова входили в неё как инъекции – по одному, каждое со своим уколом.
– Ты не можешь публиковать результаты, обсуждать их с коллегами, которые не имеют допуска, или передавать данные вне защищённых каналов. Нарушение – уголовное дело, юрисдикция Содружества.
– Это мои данные, – сказала Рин, и собственный голос показался ей чужим – тоньше, чем обычно, с нотой, которую она ненавидела, потому что нота означала: я теряю контроль.
– Это данные обзора GSES, который финансируется Содружеством. – Чэнь произнёс это мягко, почти извиняясь. – Рин, я не враг. Я подчиняюсь процедуре. Процедура существует не для того, чтобы мешать учёным. Она существует потому, что иногда учёные находят вещи, которые могут вызвать панику.
Рин хотела ответить – резко, прямо, в своей манере, которая за двадцать лет в институте создала ей репутацию человека, с которым неприятно спорить. Хотела сказать, что панику вызывает не информация, а её отсутствие. Что засекречивание научных данных – это оксюморон, который убивает науку. Что она не подписывалась на военную карьеру, когда пришла в институт.
Вместо этого она спросила:
– А Амар?
Чэнь кивнул.
– Доктор Сингх включён в список допуска. Он единственный, с кем ты обсуждала результаты?
– Да.
– Хорошо. – Чэнь выдохнул – короткий, контролируемый выдох, как у человека, который только что закончил неприятную часть разговора и переходит к ещё более неприятной. – Сегодня вечером к тебе прибудет… консультант. Из Совета Безопасности. С командой. Они хотят видеть данные. Лично.
– Консультант? Какого рода?
– Военного.
Слово упало между ними – тяжёлое, инородное, как камень в стерильной лаборатории. Военный консультант в астрофизическом институте. Рин пыталась вспомнить, бывало ли такое раньше, и не могла. Институт сотрудничал с военными, конечно, – любая структура, зависящая от государственного финансирования, сотрудничала с военными, – но это были формальные контакты: отчёты, заседания, протоколы. Не визиты «с командой». Не «лично».
– Как быстро? – спросила она. – Отсюда до ближайшей крупной базы – Марс, три недели лёта. Или Юпитер, пять недель.
Чэнь покачал головой.
– Корвет Объединённых космических сил, разгонный профиль «Браво». Шесть дней от марсианской орбиты. Они вылетели вчера.
Рин замерла.
Вчера. Она отправила отчёт сегодня утром. Чэнь передал его «наверх» – по его словам – два часа назад. Но корвет вылетел вчера.
– Вэйминь, – сказала она медленно. – Я отправила тебе отчёт в семь утра. Ты говоришь, что передал его в Совет два часа назад. Но военные вылетели вчера. Это значит, что они вылетели до того, как ты получил мой отчёт.
Чэнь не ответил. Он снял очки – второй раз за десять минут – и начал протирать их с тщательностью, которая не имела отношения к чистоте линз.
– Кто ещё знал? – спросила Рин. Голос стал жёстче. Она не контролировала это – и не пыталась.
– Женевская группа, – сказал Чэнь, не поднимая глаз. – Когда я запросил верификацию, они… сообщили, что аналогичные аномалии были замечены их аналитиком три месяца назад. Он подал внутренний рапорт. Рапорт был… обработан.
Три месяца. Кто-то в Женеве увидел то же, что Рин, на три месяца раньше. Подал рапорт. Рапорт «обработали». Военные узнали. И молчали, и ждали, и когда Рин – независимо, на другом конце Солнечной системы – обнаружила то же самое, корвет уже был в пути.
– Они ждали подтверждения, – сказала Рин. Не вопрос.
Чэнь кивнул.
– Независимого. Одно наблюдение – случайность. Два – закономерность. Ты – второй источник.
Рин смотрела на бонсай. Кривое дерево, растущее в невесомости, тянущее ветви в пустоту. Живое вопреки всему – вопреки отсутствию почвы, гравитации, дождя, смысла. Просто живое, потому что таков его код.
– Форму допуска, – сказала она. – Где подписать?
Следующие шесть дней Рин провела в состоянии, для которого не могла подобрать точного названия.
Не тревога – для тревоги нужен конкретный объект страха, а она не боялась ничего конкретного. Не ожидание – потому что она продолжала работать: расширяла выборку, добавляла новые изотопные пары (самарий, неодим – и каждая новая пара подтверждала аномалию, ложилась на те же дуги, как ноты в мелодию, которую она не хотела слышать). Скорее это было похоже на то чувство, которое она испытывала в детстве на лунной базе, когда вечером, перед сном, ложилась на пол обсервационного купола и смотрела на Землю: огромную, сияющую, невозможную – и знала, что между ней и этим светом нет ничего, кроме стекла. Ощущение хрупкости. Ощущение, что защита, в которую она верила, – стены, системы, протоколы, физика, – тоньше, чем казалась.
Форму допуска она подписала электронно в тот же день: тридцать две страницы юридического текста, который она не стала читать полностью (позже – позже она пожалеет об этом, но «позже» ещё не наступило). Биометрическая привязка, генетический маркер, ретинальный скан. С момента подписания её рабочий узел был переведён на защищённый канал – экраны получили физическую экранировку от считывания, клавиатура – шифрование нажатий, а сетевой доступ был ограничен внутренним контуром, отрезанным от общей инфосферы Содружества. Рин ощутила это как ампутацию: тридцать лет она жила в потоке данных, которые текли свободно – от станции к станции, от института к институту, от человека к человеку, – и вдруг поток иссяк. Стены, которых не было, возникли.
Амар приходил к ней каждый вечер. Они почти не разговаривали – сидели в нише, каждый за своим экраном, работали. Иногда Амар показывал ей что-нибудь: корреляцию с каталогом древних звёздных скоплений, наложение дуг на карту магнитных полей галактики. Каждое новое наложение добавляло деталь к картине, и каждая деталь делала картину тревожнее. Магнитные поля были искажены вдоль тех же дуг – слабо, едва заметно, но измеримо. Как если бы по галактике прошла волна такой мощности, что она оставила след даже в магнитной структуре межзвёздной среды.
– Это как отпечаток на простыне, – сказал Амар однажды, и его голос был спокоен, как у человека, описывающего результат раскопок, а не открытие, способное переписать историю вселенной. – Кто-то лежал. Давно встал. Но складки остались.
Лиам Чэн чувствовал, что происходит нечто необычное – он не был глуп, и внезапное появление шифрованного канала на рабочем узле его руководителя было трудно не заметить. Но он не спрашивал. Рин была ему за это благодарна – молча, по-своему, тем видом благодарности, который не выражается в словах, а проявляется в том, что она стала здороваться с ним первой.
На шестой день пришло сообщение: корвет «Саратога» прибудет на орбиту Цереры в 14:00 UTC. Делегация – четыре человека – будет доставлена шаттлом к стыковочному узлу института в 15:30. Рин Каулер и Амар Сингх должны обеспечить доступ к данным и быть готовы к брифингу.
Слово «брифинг» резануло. Это было военное слово, из военного мира, и оно не принадлежало стенам астрофизического института. Но стены уже перестали быть только её.
Рин надела чистый комбинезон – единственную уступку, которую она сделала формальности. Причесалась – второй. Посмотрела на себя в зеркальную панель санитарного блока: худое лицо, седые волосы, подстриженные коротко (она стриглась сама, машинкой, раз в три недели – парикмахерская на Церере была, но Рин не выносила чужих рук у своего лица), тёмные глаза с красными прожилками хронического недосыпа.
Она выглядела ровно так, как чувствовала себя: уставшей, настороженной и злой.
В 15:27 Рин и Амар стояли в конференц-зале института – единственном помещении, достаточно большом для «брифинга» и достаточно изолированном для «красного» уровня допуска. Зал был невелик: овальный стол на восемь мест, экран-стена, два иллюминатора, заглушённых шторками. Воздух пах свежим фильтром – кто-то заменил картридж вентиляции к приезду гостей, и химически чистый воздух был неприятно сух, царапал горло.
В 15:34 дверь открылась.