Эдуард Сероусов – Изотопы мёртвых богов (страница 11)

– Что – другое? – спросил Юн.

Амар посмотрел на него, потом на Рин, потом на карту, которая горела на экране-стене – галактика с красными дугами.

– Я не знаю, – сказал он. – Но есть способ выяснить.

Зонд отправили через неделю.

Не новый – перенаправили «Хаммер-16», который в тот момент двигался по маршруту картирования в дальнем поясе Койпера и находился в четырёх астрономических единицах от KBO-7741. Коррекция курса, торможение, выход на траекторию сближения. Расчётное время прибытия – двадцать три дня. Двадцать три дня, в течение которых Рин продолжала работать с данными, Амар строил модели, Юн разговаривал с людьми, которых Рин не знала, а Сивилл Морро читала научные журналы и готовила протоколы нейрокогнитивного мониторинга «на случай, если понадобится», – и все они ждали, и никто об этом не говорил.

На двенадцатый день ожидания Рин позвонила Нико.

Она не планировала. Она сидела в нише, разглядывая карту Язв – их было уже семьдесят три, семьдесят три красных огня на голубой спирали, и каждый представлял регион галактики, где мёртвые звёзды оставили неправильный пепел, – и вдруг обнаружила, что её рука лежит на планшете, а на экране – контакт Нико. Палец завис над кнопкой вызова. Она нажала, прежде чем успела передумать.

Четыре гудка. Пять. Щелчок.

– Мам?

Его лицо на экране – в форменном комбинезоне, на фоне серой стены, с тёмными кругами под глазами. Он был на «Хироне», на орбитальной станции в точке L4 Юпитера, куда перевёлся три недели назад. Задержка сигнала между Церерой и Юпитером – от тридцати до пятидесяти минут в зависимости от взаимного расположения. Разговор в реальном времени невозможен. Они могли только обмениваться сообщениями: сказать – подождать – услышать ответ – подождать – сказать снова. Хореография одиночества.

– Нико. Как устроился?

Она отправила и стала ждать. Тридцать четыре минуты – нынешнее расстояние. Она работала, вернувшись к данным, но каждые несколько минут взглядывала на планшет. Через сорок минут – тридцать четыре туда, шесть на то чтобы ответить – пришёл ответ.

– Нормально. Станция большая, людей много. Работа… работа есть. – Пауза на записи. – А ты? Калибровка?

Рин смотрела на экран. «Калибровка». Он помнил, что она говорила – GSES-4, кросс-калибровка, ничего интересного. Ложь, которая тогда была правдой и с тех пор стала ложью.

– Да, – сказала она. – Калибровка.

Отправила. Ждала.

Ответ пришёл через сорок три минуты. Нико на экране выглядел иначе – он сменил позу, свет упал под другим углом, и Рин увидела, как он похож на Тобиаса. Не лицом – телом: та же манера сидеть чуть боком, та же привычка упираться локтем в край стола, та же длина пальцев.

– Мам. Я не за этим звоню. – Он запнулся. Посмотрел куда-то в сторону камеры, потом обратно. – Папа сказал, что ты… что у тебя что-то серьёзное. Он не знает что. Но говорит – чувствует. По голосу. Или по его отсутствию.

Рин сжала челюсть. Тобиас. Они не разговаривали два месяца, но Тобиас – инженер, человек, который проектировал жилые модули и знал, как отказывают системы, – чувствовал сбои на расстоянии. Не телепатия. Двадцать лет совместной жизни, из которых четыре после Эммы – в разных модулях, на разных орбитах, на разных траекториях горевания.

– У меня всё в порядке, – сказала она.

Ждала. Ответ.

– Ладно. – Нико на экране тёр глаза тыльной стороной ладони – и Рин вздрогнула, потому что жест был её собственный, и она не знала, что передала его сыну. – Слушай. Мне… – Длинная пауза. – Мне двадцать три. Я техник на орбитальной станции. Я менее не системы охлаждения и заменяю фильтры. Это нормальная жизнь. Хорошая жизнь. Но иногда… – Он остановился. Отвёл глаза. – Иногда я думаю, что нормальная жизнь – это то, что осталось, когда настоящая закончилась. Когда Эмма…

Он не договорил. На записи было видно, как его лицо дрогнуло – едва заметно, на долю секунды, – и застыло снова. Контроль. Он научился контролю. Двадцать три года, и он уже умел давить в себе то, что рвалось наружу. Рин узнала этот навык. Она его преподала – не словами, не намеренно, а собственным примером, годами молчания и работы, работы вместо слов, данных вместо чувств.

– Я не виню тебя, – сказал Нико, и его голос стал тише, глуше, как будто слова проходили через стену. – Раньше – да. Думал… если бы ты была дома. Если бы не станция. Не данные. Не работа. Но потом… – он сглотнул, – потом понял, что это не так работает. Не было бы разницы. Папа был дома. Папа был в соседней комнате. И не успел.

Рин смотрела на его лицо – замершее, контролируемое, с глазами Тобиаса и скулами её собственными – и чувствовала, как внутри, в том месте, которое она четыре года заливала данными и работой, как бетоном, что-то трескается. Не ломается – трескается. Тонкая линия в монолите, от которой ещё ничего не рушится, но которую уже невозможно не замечать.

– Нико, – сказала она. Голос был хриплым. Она откашлялась. – Я не была дома. Это факт. Я не могу его изменить. Я не знаю, была бы разница. Может, нет. Может, да. Я никогда не узнаю, и это… – она замолчала. Подбирала слова – не для красоты, а для точности, потому что Нико заслуживал точности, а не утешения. – Это часть того, с чем я живу. Незнание. Невозможность пересчитать, перепроверить, исключить ошибку. В моей работе я могу всё проверить. В жизни – нет. И это… труднее.

Она отправила и долго сидела в тишине, глядя на экран. Хронопанели давно перешли в вечерний режим. Институт затихал. Где-то стучал теплообменник.

Ответ пришёл через тридцать восемь минут.

Нико на экране был уже другим – расслабленнее, тише, как будто что-то отпустило его на время записи предыдущего сообщения и он позволил себе не собирать обратно.

– Мам, – сказал он. – Я просто… хочу, чтобы ты знала. Я здесь. На «Хироне». Если тебе… если что-то. Ладно? Просто – я здесь.

Запись закончилась. Экран погас.

Рин сидела в нише. Красные точки Язв мерцали на экране-стене – семьдесят три огня, рассыпанных по галактике, каждый размером в сотни световых лет. Нико был на расстоянии тридцати четырёх световых минут. Эмма – на расстоянии четырёх лет и семи секунд.

Зонд «Хаммер-16» летел к объекту, которого не должно существовать, и ему оставалось одиннадцать дней.

Рин выключила экран и закрыла глаза.

В темноте за веками плыли дуги – красные кривые на чёрном фоне, параллельные линии, расходящиеся от невидимого центра. Она не знала ещё, что они означают. Знала только, что мир – тот, в котором она спряталась от боли и одиночества в тихой рутине данных и формул, – этот мир заканчивался.

Что придёт на его место, она не могла представить.

Никто не мог.

Глава 5. Первый контакт

Данные пришли ночью.

Рин спала – впервые за двое суток, провалившись в сон прямо в рабочей нише, щекой на согнутой руке, с экранами, перешедшими в спящий режим. Планшет разбудил её в 03:17 по UTC – вибрация, заранее настроенная на приоритет «немедленно», три коротких толчка и один длинный. Она открыла глаза, и первые две секунды не понимала, где находится. Потолок слишком близко. Свет – красноватый, дежурный. Запах – нагретый пластик и собственное дыхание. Потом тело вспомнило: ниша, Церера, институт.

Она выпрямилась, и позвоночник ответил серией глухих щелчков. На планшете горело уведомление: «Хаммер-16. Фаза сближения завершена. Пакет данных 1 из N. Объём: 4,7 Тб. Время передачи: 6 ч 12 мин (завершено). Статус: принят, расшифрован, ожидает обработки».

Шесть часов. Данные передавались шесть часов, пока она спала. Зонд достиг KBO-7741 и начал первичное сканирование – радар, лидар, мультиспектральный имаджер, масс-спектрометр дистанционного зондирования. Стандартный протокол для пролёта мимо тёмных транснептуновых объектов. Ничего героического. Машина делала то, для чего была создана.

Рин открыла пакет.

Первым шёл радарный снимок – изображение, построенное по отражению радиолуча от поверхности объекта. Она ждала увидеть бесформенную глыбу – картофелину, как большинство малых тел Солнечной системы: неправильную, избитую кратерами, покрытую пылью. Пятнадцать лет она видела такие объекты десятками на снимках обзорных миссий, и каждый раз они были одинаково скучны – куски замёрзшей породы и льда, бессмысленно кувыркающиеся в темноте на окраине звёздной системы.

Она увидела другое.

Объект был длинным. Не округлым, не неправильным – длинным, с выраженной осевой симметрией, как веретено или игла. Сто сорок два метра по длинной оси, двадцать шесть – по короткой. Соотношение 5,5 к 1. Ни один известный объект Солнечной системы не имел такой пропорции. Астероиды бывали вытянутыми – Оумуамуа, пролетевший через систему в 2017 году, имел соотношение примерно 6 к 1, – но Оумуамуа был гостем, межзвёздным скитальцем. KBO-7741 сидел на стабильной орбите в поясе Койпера миллиарды лет.

Рин увеличила изображение. Разрешение радара было невысоким – зонд пролетел на расстоянии двухсот километров, и каждый пиксель покрывал около метра. Но этого хватало.

Поверхность не была гладкой. И не была шероховатой – не в том смысле, в каком шероховаты астероиды, избитые микрометеоритами. На ней были… структуры. Рин не могла подобрать лучшего слова. Линии, рёбра, впадины – расположенные не хаотично, а с повторяющейся геометрией, как ячейки сот или грани кристалла, но сложнее, многоуровневее, с вложенными паттернами, которые проступали на разных масштабах. Грани внутри граней. Ячейки внутри ячеек. Фрактальная структура – или нечто, похожее на фрактальную структуру, если не знать, что фракталы в природе не бывают такими правильными.