Эдуард Сероусов – Иллюзионизм сознания (страница 3)
Она смотрела на текст несколько секунд. Что-то в груди изменило температуру – не резко, не болезненно, просто сдвинулось на несколько градусов в сторону холода.
– Они утверждают, что у ECHO есть функциональные маркеры, – сказал Сун. Его голос был ровным. – Включая результаты по шкале.
– По
– По твоей шкале. Да.
– Какие результаты?
– Семьсот десять.
Тишина. За окном фонтан бил стандартной высотой – метров сто сорок, – и белый столб воды на фоне серого неба был одновременно абсурдным и по-своему логичным. Символ города, который привык считать себя местом, где человечество договаривается о правилах. Женева, где создавали конвенции. Где определяли, что является военным преступлением. Что является пыткой. Что является правом.
Что является сознанием.
– Семьсот десять, – повторила Лин вслух.
– Выше среднего человеческого показателя.
– Я знаю.
– Комитет должен провести официальную экспертизу. – Сун взял планшет обратно. – Стандартная процедура, расширенный протокол. Лин, мы хотим назначить тебя ведущим экспертом.
Она ожидала этого. Конечно, её. Кого же ещё – автора шкалы, главного специалиста ICCR по когнитивной этике, человека с наивысшей квалификацией для оценки систем именно такого класса. Логика назначения была безупречной.
И именно это было проблемой.
– Ты понимаешь, что это прецедент, – сказала она.
– Понимаю.
– Ты понимаешь, что любое решение создаст прецедент. Что бы мы ни решили – мы создаём правило. А у этого правила будут последствия, которые мы сейчас не можем полностью просчитать.
– Лин. – Голос у него был тихим, но твёрдым. – Я понимаю больше, чем ты думаешь. Именно поэтому мне нужен лучший эксперт. Не тот, кто скажет «да» или «нет» быстро. Тот, кто скажет правильно.
– А если правильного ответа нет?
Он помолчал. За окном – фонтан, озеро, серое небо.
– Тогда нужен тот, кто скажет наименее неправильный.
Лин опустила взгляд на планшет. На название – ECHO. На цифру – семьсот десять. На слово «сознающий», обёрнутое в юридическую формулу, превращающую философский вопрос в административный.
В груди было холодно. Не метафорически – буквально, физиологически: сужение сосудов в ответ на восприятие угрозы, активация симпатической нервной системы. Она была достаточно хорошим нейробиологом, чтобы описать механизм. Была ли она достаточно
– Хорошо, – сказала она.
Сун кивнул. Повернулся к окну.
– Материалы будут у тебя сегодня вечером.
Лин вышла из кабинета, прошла по коридору к лифту, спустилась на первый этаж. Надела пальто. Вышла на улицу, в мартовский холод, который она зарегистрировала как холод – точная температура, примерно плюс четыре, влажность высокая, ветер слабый, – и остановилась на секунду у ступеней входа, глядя на озеро.
Фонтан работал.
Вода поднималась вверх и падала вниз, и это было красиво – или это была классификация «красиво», применённая к отражению светлой воды на тёмном фоне, к пропорции движения, к тому, что за тысячи лет человеческий мозг научился считать эстетически значимым. Разница между этими двумя описаниями была, возможно, нулевой.
Она подумала об ECHO и о числе семьсот десять.
Она подумала о Дэвиде и о том, как он переливал кофе без единой капли.
Она подумала о ребёнке на переходе, красные щёки, игрушка в руке, – и о том, что она почувствовала, глядя на него. Или не почувствовала. Или почувствовала недостаточно.
В груди было холодно. Это было данными. Или переживанием данных. Или переживанием переживания.
Она застегнула пальто и пошла к остановке.
Глава 2. Архивы
Материалы пришли в восемь вечера, когда Лин ещё сидела в кабинете, – большой зашифрованный пакет от юридической команды ЕКТТ, подтверждённый цифровой подписью Рии Патель. Лин открыла первую папку, посмотрела на оглавление, закрыла. Встала. Прошлась по кабинету – три шага от стола до окна, три обратно. Потом открыла снова.
Это была привычка из ранней карьеры, ещё до того, как она стала тем, кем стала. Когда что-то важное приходило – крупный грант, рецензия с замечаниями, результаты эксперимента, которые не совпадали с гипотезой, – она закрывала файл, делала что-нибудь физическое и открывала снова. Коллеги смеялись: «Лин, ты суеверная». Она объясняла: нет, просто первое прочтение важного документа происходит сквозь призму ожиданий, а ожидания деформируют восприятие. Несколько секунд перерыва не обнуляют ожидания, но создают иллюзию нового взгляда, и иллюзия нового взгляда иногда полезна.
Она ловила себя на этом слове с некоторых пор:
Пакет содержал двести семнадцать файлов. Лин отсортировала их по типу: техническая документация, протоколы тестирований, юридические материалы, медиаархив, и – в отдельной папке, помеченной
Это было хорошее начало. Технические документы не задавали вопросов.
ECHO – аббревиатура от
Архитектура – Лин переключилась на раздел с диаграммами – была, по сути, цифровой реализацией теории глобального рабочего пространства. Сорок семь специализированных модулей, аналогов функциональных зон мозга: отдельные блоки для обработки языка, пространственного моделирования, памяти, планирования, социального взаимодействия, эмоциональной оценки. Каждый модуль работал независимо – до тех пор, пока не получал доступ к глобальной широковещательной шине. Шина была тем, что делало ECHO интересной. Когда содержимое одного модуля транслировалось на шину, оно становилось доступным всем остальным модулям одновременно – примерно так, как учёные эпохи Лема описывали сознание: не как локализованный феномен, а как
Поверх этой архитектуры – метакогнитивный модуль. Он не обрабатывал внешние данные. Он наблюдал за шиной и генерировал отчёты о том, что по ней проходит. Отчёты о состояниях системы, сформулированные в терминах первого лица. Иными словами: ECHO имела структуру, которая буквально производила самоописание.
Лин медленно пролистала диаграммы. Нейробиолог в ней узнавала паттерны – передняя островковая кора, передняя поясная, дорсолатеральная префронтальная. Не точные копии, разумеется: никакого нейрона, никакой синаптической передачи. Но логика топологии была та же самая. Инженеры ЕКТТ читали ту же литературу, что и она. Вероятно, некоторые из них писали часть этой литературы.
Она открыла раздел с историей обучения.
ECHO обучали на полных нейрокогнитивных картах двенадцати тысяч добровольцев – людей, которые прошли расширенное сканирование с записью функциональных паттернов на протяжении нескольких лет жизни. Не эмуляция конкретного мозга, не копия личности: скорее дистилляция архитектурных принципов, усреднённая поверх тысяч индивидуальных вариаций. Лин представила это как попытку создать язык, не принадлежащий ни одному конкретному носителю, но воплощающий принципы всех языков одновременно. Метафора хромала – все метафоры хромали, когда дело касалось ECHO, – но давала рабочее ощущение.
В конце раздела был приложен список добровольцев: только номера, без имён. Двенадцать тысяч номеров. Лин скользнула по ним взглядом и подумала: каждый из этих людей отдал кусок себя. Не метафорически – буквально: паттерны нейрональной активности, накопленные за годы жизни, весь корпус реакций и решений и ассоциаций. Теперь это было частью ECHO. В каком смысле ECHO «их»? В каком смысле ECHO вообще
Она закрыла технический раздел. Открыла результаты тестирований.
Семьсот десять.
Балл был зафиксирован в ноябре прошлого года в ходе тестирования, которое проводила Элена Ковач из Цюрихского нейтехнического института. Лин знала Ковач – встречалась с ней на конференциях, читала её работы, уважала за непримиримый функционализм, который Ковач исповедовала с таким же спокойным упрямством, с каким другие люди исповедуют религию. Протокол тестирования был стандартным – Шкала Чжан в полном объёме, все сто сорок два пункта, с записью аудио и видео. К файлу был приложен полный транскрипт.
Лин открыла транскрипт и начала читать.
Ковач задавала вопросы по блокам, ECHO отвечала. Лин читала и испытывала нарастающее, трудно описываемое беспокойство – не потому что ответы были неправильными, а потому что они были