Эдуард Сероусов – Хозяева (страница 3)

Она сама испугалась слова и замолчала.

Пётр смотрел в её столбики. Всё было верно. Девочка за три ночи с бумажным блокнотом и секундомером нашла ровно то же, что он нашёл тридцать пять лет назад с целой лабораторией, и то же, что чертило сейчас перо за его переборкой. Он знал, какой ответ был бы честным. И знал, что не даст его, — потому что честный ответ означал признать вслух то, что он тридцать пять лет назад закопал, и потому что рядом за стеной спала женщина, ради которой он приехал в эту глушь доживать тихо, а не воевать с землёй.

— Периодичность бывает у резонанса, — сказал он. Голос вышел ровный, чужой, демидовский, и он сам его возненавидел. — Совпадут частоты насосов, компрессоров, вращения колонны — вот тебе и биения, хоть по часам сверяй. А гелий на такой глубине… — Он запнулся: «глубина дышит» уже стояло поперёк горла, он не мог повторить эту мерзость. — …гелий бывает. Реликтовый, из включений. Проверь ещё раз частоту насосов. Отдельно каждый контур. И иди спать, ты трое суток не спала.

Женя смотрела на него долго. Потом медленно закрыла блокнот, и что-то в её лице закрылось вместе с ним.

— Я думала, вы скажете другое, — сказала она тихо. — Не знаю почему. Вы посмотрели на мои цифры так, будто узнали их. На секунду. Я думала — вы услышите.

Она унесла поднос. Пётр остался. Он услышал — в том и беда. Он услышал каждую ноту, узнал каждую цифру — и сделал то, что умел лучше всего на свете, что делал уже однажды и в чём не было ему равных: назвал живое шумом и отправил спать того, кто был прав.

⁂

Вечером Марина не спала. Он застал её на койке с фотографией в руках — старой, ещё ветлинской, где они оба молодые стоят у вышки; на обороте его почерком: «Ветлинский, 1990. М. и П.». Он подписывал теперь и фотографии — чтобы она не теряла, кто на них. Это было страшнее всего: не мебель, не приборы — лица. Приходило время, когда людей приходилось подписывать.

— Кто это? — спросила она, не поднимая головы.

— Это мы. Молодые. На Ветлинском.

— Я знаю, что мы. — В голосе мелькнуло раздражение, будто он не понял вопроса. Она провела пальцем по вышке на снимке. — Я спрашиваю — кто это. Вот тут. Внизу.

— Там ничего нет, Мариша. Там земля.

Она подняла на него глаза, и он вздрогнул: они были ясные. Не спутанные, не туманные — ясные и прямые, как раньше, как всегда. В болезни бывают такие провалы наоборот — окна, когда туман вдруг расходится и оттуда, из глубины, на тебя смотрит прежний человек, весь, целиком, и от этого не легче, а страшнее, потому что знаешь: окно закроется, и ты снова останешься с тенью.

— Ты закопал это, — сказала она ровно. — Тогда. Я помню, что ты закопал. — Нахмурилась, ловя ускользающее. — Только не помню что. Что-то большое. Ты пришёл ночью и сказал: я сказал им, что этого нет. И лёг спать. А я лежала и слушала, как ты спишь, и думала: он будет об этом жалеть. Не завтра. Потом. Когда состаримся.

Пётр не мог говорить. Он всю жизнь думал, что его тайна — только его, что он один нёс тот камень. А оказывается, она всё знала, все эти годы — знала и молчала, и хранила его стыд как ещё одну общую их вещь, наравне с фотографиями и мотивами, что они играли в четыре руки. И теперь, теряя всё, теряя его имя и своё, она из всего нажитого держала последним — вот это. Его вину. Будто из всего, что было между ними, вина оказалась самым прочным.

— Мы состарились, Петя? — спросила она вдруг, и ясность дрогнула, пошла рябью. — Мы уже?

— Да, — сказал он хрипло. — Уже.

— Тогда, наверное, пора. — Она посмотрела на молодых у вышки и, кажется, уже не понимала, зачем держит карточку. — Пора выкопать. Пока я ещё помню, что ты закопал. Я же скоро не вспомню совсем. Кто тебе тогда напомнит?

Она отдала ему снимок и стала устраиваться спать, деловито взбивая подушку, и через минуту забыла и фотографию, и разговор. А Пётр сидел, держа карточку с молодыми собой у вышки, за которой ровно гудел бур, вгрызаясь в ту же землю, — и впервые за тридцать пять лет думал не о том, как забыть, а о том, кто напомнит ему, когда рядом не станет единственной, что помнит его стыд. Она уходила и уносила с собой его совесть — последнего свидетеля того, каким он был. Скоро он останется совсем один со своей ложью, и некому будет даже сказать ему, что он солгал.

За стеной, ровно, сбиваясь к третьей доле, считала земля.

⁂

Он звонил Илье в четыре утра, пока решимость ещё держалась — а держалась она недолго, он знал за собой это: к рассвету снова наскребёт причины молчать.

Номер он помнил наизусть — странно, что помнил, ведь не набирал двадцать лет. Спутниковый канал трещал, глотал слова. Гудки шли долго. Пётр стоял в каморке, прижав трубку плечом, тёр костяшки и слушал далёкие гудки, и с каждым из них решимость подтаивала.

— Гущин, — сказал голос. Хриплый, немолодой, настороженный.

— Илья. Это Кремнёв.

Молчание в трубке было таким долгим, что Пётр решил — связь сорвалась.

— Пётр Николаевич. — Илья не удивился. В этом было самое страшное — что он не удивился, будто ждал этого звонка все двадцать лет и просто гадал, в какую ночь тот придёт. — Тридцать пять лет. Ты знаешь, что я даже не спрашиваю зачем? Я знаю зачем. Ты услышал его. Опять.

— Илья, послушай…

— Нет, это ты послушай. — Голос ускорился, слова полезли одно на другое, обгоняя дыхание — так он говорил и молодым, когда загорался, только теперь в этой скороговорке была не радость, а страх. — Ты на «Глубине-9». Сверхглубокая, рекорд, гелий-три — я всё читал, я слежу за каждой такой дыркой тридцать пять лет, все эти годы, каждую сверхглубокую в мире я вёл по открытым сводкам, я знал, что рано или поздно кто-нибудь дороется. Скажи глубину.

— Двенадцать восемьсот.

— Останови бур. — Илья не кричал. От того, что не кричал, было хуже. — Немедленно. Сегодня. Я не прошу, Петя. Я прошу тебя об этом тридцать пять лет. Ты тогда не остановил — назвал меня дураком перед сотней человек, поставил на мне крест, и я двадцать лет отскребал этот крест и не отскрёб, — но ты не остановил. Останови сейчас. Дай мне быть правым хоть раз, пока это ещё можно исправить, а не оплакивать.

— Это не в моей власти. Я консультант. Тут Демидов, план, рекорд, две тысячи человек…

— Твоя власть — сказать правду. Один раз в жизни. У тебя всё та же власть, что была тогда, — открыть рот и сказать вслух то, что ты знаешь. Ты и тогда мог. Просто не захотел.

Пётр молчал. Это была правда, и оба они это знали.

— Слушай, — сказал Илья тише. — Я не в институте давно, меня выгнали, ты знаешь. Эти годы я… неважно. Сторожем был, преподавал в вечёрке, чинил телевизоры. Смешно, да? Человек, который первым в мире услышал, как отвечает Земля, чинил телевизоры. Но я не бросил. Всё считал, всё следил. И когда пошли сводки про твой рекорд, я понял: началось. Я выехал. Ещё месяц назад, как только про вас написали. Я в трёх сутках от вас, иду по зимнику на вездеходе, везу всё — старую ленту, наши расчёты, всё, что ты велел мне забыть и что я не забыл. Продержись. Останови бур и продержись, пока я доеду. Втроём мы это остановим — ты, я и правда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.