Эдуард Сероусов – Гравитационная дипломатия (страница 33)

Связь была очевидной. Слишком очевидной. Отец Виктора Озерова работал в той же группе, которая обнаружила аномалию в 1973 году. Он умер в посёлке под Байконуром – в том самом посёлке, откуда была родом Анна Петрова.

Его мать.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом – пустыня. Камни, песок, бесконечное небо.

Это просто работа, сказал он себе. Просто работа. Найти Элизу Чэнь. Получить данные. Доложить начальству. Мать умерла три года назад. Байконур – место на карте. Совпадения – просто совпадения.

Но он знал, что это неправда.

С первого дня знал. С того момента, когда увидел ключевые слова в перехваченных коммуникациях: «сигнал», «структура», «визуализация». Что-то в этих словах отозвалось в нём – глубоко, на уровне, которого он не понимал.

Как будто он слышал их раньше.

Как будто кто-то уже пытался ему объяснить.

Защищённый канал связи активировался с коротким гудком. Дэниел достал из кармана устройство – компактный передатчик, работающий через спутниковую сеть АНБ.

– Кросс слушает.

– Статус? – Голос генерала Уоллеса был сухим, как пустыня за окном.

– Объект покинул локацию. По предварительной оценке – два дня назад. Изучаю материалы.

– Что нашли?

Дэниел посмотрел на разложенные документы. Блокнот с записями. Советские отчёты. Досье.

– Записи. Частично – личный дневник. Упоминания о научных контактах. Несколько имён для проверки.

– Конкретнее.

– Виктор Озеров. Бывший профессор Калтеха. Судя по записям – связан с объектом и, возможно, имеет информацию о… – Он помедлил, подбирая слова. – О предыстории феномена.

– Озеров уже в разработке, – сказал Уоллес. – Мы потеряли его три дня назад. Предположительно – вместе с объектом.

Вместе. Элиза Чэнь и Виктор Озеров. Два человека, связанных через десятилетия и континенты.

– Понял. Продолжаю осмотр.

– Ускорьтесь, Кросс. – В голосе Уоллеса появилась нотка, которую Дэниел не сразу идентифицировал. Не раздражение – что-то другое. Напряжение? Страх? – Визуализации распространяются. Уже тысячи пострадавших. CDC объявил эпидемиологическую тревогу. ВОЗ готовит заявление. Это становится кризисом, и нам нужна Чэнь. Нужны её данные. Нужно всё, что может помочь остановить это.

– Остановить что именно, сэр?

Молчание.

– Вы не смотрели новости?

Дэниел не смотрел. Он летел в Чили, потом ехал по пустыне, потом изучал пустую обсерваторию. Новости были последним, о чём он думал.

– Нет, сэр.

– Тогда посмотрите. И ускорьтесь.

Канал отключился.

Дэниел достал телефон и открыл новостной сайт.

Первый заголовок: «ЗАГАДОЧНЫЕ ВИЗУАЛИЗАЦИИ РАСПРОСТРАНЯЮТСЯ: CDC ФИКСИРУЕТ ТЫСЯЧИ СЛУЧАЕВ».

Он начал читать.

«Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) подтвердили более 15 000 случаев «синдрома визуального воздействия» – нового состояния, связанного с просмотром определённых изображений, распространяющихся в интернете.

Симптомы варьируются от лёгких (головокружение, дезориентация, изменённое восприятие) до тяжёлых (кататония, потеря речи, неспособность узнавать близких). По данным CDC, около 45% пострадавших требуют госпитализации.

Источник изображений до сих пор не установлен. По одной из версий, они были созданы при помощи генеративного ИИ. По другой – представляют собой визуализацию данных неизвестного происхождения.

Правительства нескольких стран, включая США, Китай и страны ЕС, заблокировали распространение визуализаций на основных платформах. Однако они продолжают появляться в альтернативных источниках…»

Дэниел пролистал дальше.

Фотографии: люди в больничных койках, с пустыми глазами. Графики: экспоненциальный рост числа пострадавших. Карты: красные точки, обозначающие очаги, разбросанные по всему миру.

И скриншоты.

Размытые, пикселизированные – редакции не рисковали публиковать изображения в полном качестве. Но даже так Дэниел видел: спирали. Цветные, пульсирующие, завораживающие.

Спирали, как на полях материнских блокнотов.

Спирали, как в записях Элизы Чэнь.

Он закрыл телефон.

Руки не дрожали. Он не позволял им дрожать. Контроль был всем, что у него было. Контроль и дисциплина. Научиться контролировать себя – первое, чему он научился после того, как понял, что мать никогда не будет нормальной.

Она смотрела сквозь него. Всегда. С самого детства.

Другие матери смотрели на своих детей – с любовью, с гордостью, с раздражением, с чем угодно. Его мать смотрела мимо. Как будто он был прозрачным. Как будто за ним было что-то более интересное, более важное, более реальное.

– Мама, посмотри на меня.

Ему было восемь. Или девять. Или десять – он не помнил точно. Но помнил её взгляд, когда она наконец повернулась.

– Я смотрю, Данечка.

– Нет. Ты смотришь сквозь меня.

Она моргнула. На мгновение – на долю секунды – её глаза сфокусировались на нём. По-настоящему. Он увидел себя в её зрачках: маленький мальчик с тёмными волосами и серьёзным лицом.

– Прости, – сказала она. – Я вижу слишком много тебя. Не могу выбрать одного.

Он не понял тогда. Не понимал до сих пор.

Но теперь, стоя в пустой обсерватории с записями Элизы Чэнь в руках, он начинал подозревать.

Мать видела что-то. Что-то, чего не видели другие. Что-то, что изменило её – давно, задолго до его рождения.

Что-то, связанное с Байконуром.

С посёлком, из которого она сбежала.

С людьми, которые там остались.

Дэниел вернулся к документам.

В коробке, помимо советских отчётов, лежали ещё несколько папок. Он начал их перебирать.

Медицинские записи. Имена на русском языке, даты – 1974, 1975, 1976. Диагнозы, которые он не понимал: «синдром изменённого восприятия», «диссоциативное расстройство оптико-гравитационного генеза», «хроническая кататония с сохранением когнитивных функций».

И снова – спирали. На полях медицинских карт, в графах «примечания», рядом с подписями врачей.

Как будто все, кто прикасался к этим документам, начинали рисовать спирали.

Дэниел отложил медицинские записи и взял последнюю папку.

Внутри – распечатка электронного письма. Недавняя – датирована тремя неделями ранее.

«Элиза,