Эдуард Сероусов – Голоса из пыли (страница 1)
Эдуард Сероусов
Голоса из пыли
«Они ответили на крик о помощи. Теперь Земле нельзя отвечать никогда».
Часть 1. Первый свет
Часы Сары отставали на минуту в сутки, и Мартин Реес любил их за это больше, чем весь остальной корабль.
Он завёл их, как заводил каждое утро по корабельному времени, — три полных оборота головки, ни больше, — и поднёс к уху. Тихий, неровный ход. Живой звук в машине, где всё остальное считало время без единой ошибки и оттого казалось мёртвым. «Кассандра» знала, который сейчас час, с точностью до доли секунды и никогда в этом не сомневалась. Часы Сары просто шли. Он верил вторым.
Обзорный блистер был единственным местом на корабле, где можно было забыть, что ты внутри корабля. Прозрачный купол вынесли над обшивкой, как каплю на игле, и вокруг не оставалось ничего, кроме черноты и редких колючих звёзд, — ни переборок, ни гула вентиляции, ни запаха регенерированного воздуха, который за восемь месяцев пути въелся Мартину в самую глотку. Только он, купол и та звезда, к которой они летели.
Сегодня она пересекала порог.
Он видел этот момент двенадцать раз за свою жизнь — двенадцать чужих солнц, к которым его посылали, — и всякий раз он был одинаков и всякий раз другой. Точка среди точек вдруг набирала вес. Переставала быть звездой в каталоге и становилась местом, куда ты идёшь. У этой звезды был больной, оранжево-бурый цвет, цвет остывающего в горне угля, — свет умирающего светила, растянутый расстоянием в тонкую нить. Красивый, если не знать, что он значит.
За спиной прошипела мембрана люка.
— Ты опять без меня начал, — сказала Ная.
— Я ничего не начал. Смотрел.
Она встала рядом — на полголовы ниже, в том же вытертом лётном комбинезоне, что и он, только на плече у неё, как всегда, висел маленький диктофон на ремешке. Ная тегировала всё. Мир для неё делился на образцы, и у каждого был свой номер. Мартин иногда думал, что это её способ держать вселенную в узде — назвать, значит приручить. У Сары была та же привычка, только Сара называла не образцы, а людей.
— Она ближе, чем вчера, — сказала Ная. — Заметно ближе. Мы почти пришли.
— Восемнадцать суток до выхода на орбиту.
— Восемнадцать суток, — повторила она, и в голосе была не усталость, а нетерпение. Ная ждала этой звезды так, как он в её годы ждал первого назначения. Ей было тридцать один, она была лучшим ксенобиологом из тех, кого он читал, и она была его дочерью, и он до сих пор не научился держать эти три вещи по отдельности.
Они замолчали.
Это не нужно было объявлять. При первом свете новой звезды — десять секунд тишины. Так делала Сара. Она говорила: пока ты не назвал место, у тебя есть десять секунд, чтобы просто на него посмотреть, ничего от него не хотя. Потом — фраза. Всегда одна.
Мартин считал про себя. На седьмой секунде он поймал себя на том, что смотрит не на звезду, а на отражение Наи в куполе — прозрачный призрак её лица, наложенный на черноту, — и отвёл взгляд.
— Ни один свет не повторяется дважды, — сказали они вместе.
Тихо. Как молитву, в которую уже не веришь, но всё равно произносишь, потому что её произносил кто-то, кого ты любил.
Секунду они стояли просто так.
А потом Ная сказала, не поворачиваясь:
— Ты ведь понимаешь, что тебе здесь нечего делать.
Он не ответил сразу. Он знал этот тон. Он слышал его последние два года всё чаще — с того дня, как её включили в экипаж контакта, а он подал рапорт на ту же миссию.
— Я капитан, — сказал он. — Мне есть что здесь делать.
— Ты подал на эту экспедицию через одиннадцать часов после того, как в списке появилась моя фамилия. Оконкво мне сказал. — Она наконец обернулась. Глаза у неё были Сарины, тёмные и слишком прямые. — Двенадцать полётов, папа. Ты собирался в отставку. Ты сам говорил — «последнее солнце, и на грунт». А потом взял тринадцатое. Скажи мне, что это ради контакта.
— Это крупнейший контакт в истории вида.
— Скажи, что ты полетел ради контакта, — повторила она, тише. — Посмотри на меня и скажи.
Он посмотрел на неё. Открыл рот.
И промолчал.
Это была ошибка, и он понял это в ту же секунду, но исправить уже не мог. Молчание сказало за него всё, что он не хотел говорить: что она права. Что он полетел не за звездой. Что где-то в нём до сих пор жила картинка — Ная одна, за полгалактики, в корабле, который он не ведёт, — и эта картинка была невыносима, невыносимее любой отставки, любого страха, любого чужого солнца.
— Вот, — сказала она без торжества, почти с горечью. — Вот об этом я и говорю.
Она ушла. Мембрана люка вздохнула и сомкнулась.
Восемь месяцев он пытался пробить эту стену и все восемь месяцев пробивал её не в ту сторону. Он приносил ей кофе на вахту — она говорила спасибо и не поднимала глаз от анализов. Он оставлял ей на терминале старые снимки Каллисто, где они втроём, где Саре ещё оставалось четыре года, — Ная смотрела молча и не отвечала. Он один раз попробовал заговорить о матери напрямую, за этим самым столом в кают-компании, и Ная встала и ушла в лабораторию, и он понял, что делает всё наоборот: чем крепче держит, тем дальше она уходит, а он умел только держать. Это была единственная хватка, которой его научила жизнь, — не отпускать, — и он не знал, что бывает другая.
Мартин остался один в куполе, наедине с умирающей звездой цвета остывающего угля. Он поднял руку и посмотрел на часы Сары. Они отставали на минуту в сутки. За восемь месяцев набежало почти четыре часа. Скоро придётся сверять их с корабельными, подводить, красть у мёртвой жены её маленькую честную неточность и заменять её холодным совершенством машины.
Он решил, что подведёт их завтра.
⁂
Кают-компания «Кассандры» была тесной даже по меркам исследовательских кораблей — стол на восьмерых, а их было шестеро, — но за восемь месяцев теснота стала привычной, как запах воздуха. Мартин вошёл, когда ужин уже начался, и по одному тому, кто где сидел, прочитал весь корабль.
Оконкво — во главе разговора, руки в воздухе, лицо горит. Первый помощник умел говорить так, что люди начинали кивать раньше, чем понимали, с чем соглашаются. Мила Санторо — бортинженер, — сидела вполоборота, в одном ухе наушник, и Мартин знал, что там: голосовые от семьи, старые, переслушанные по сто раз, дочкин голос и жена, которая просит купить что-то на обратном пути. Мила слушала их, как другие пьют. И Елена Казанцева — в дальнем углу, отдельно, с раскрытым перед собой блокнотом-терминалом, который она принципиально не подключала к корабельной сети. Лингвист ела левой рукой, а правой что-то помечала в своих офлайновых записях, и на общий стол смотрела так, будто он был на другом берегу. А шестой — механик Пак — сидел с самого края, тихий до незаметности, и ел молча; Мартин иногда ловил себя на том, что забывает о нём, пока на корабле что-нибудь не сломается, и всякий раз чувствовал за это смутную вину.
— …и вот что я вам скажу, — говорил Оконкво. — За всю историю нам ни разу не дали шанса спасти кого-то, кроме себя. Ни разу. Мы летали смотреть. Собирать образцы. Ставить флажки. А тут — целый народ, который умирает под погасшей звездой, и они просят нас — нас! — протянуть руку. Как отказаться и остаться людьми?
— Никак, — сказала Мила, не вынимая наушника. — Поэтому мы и летим восемь месяцев жрать переработанный воздух. Я в курсе, Дэвид. Я была на голосовании.
— Ты была на голосовании, но ты не веришь.
— Я верю в давление в отсеках и в то, что до дома семь месяцев. Остальное — по прибытии. — Она наконец повернулась к Мартину. — Капитан. Реактор в норме, вода в норме, Санторо голодная. Доклад окончен.
Мартин сел. Кто-то передал ему тарелку.
За восемь месяцев у них завёлся свой уклад, мелкий и цепкий, каким всегда обрастают люди, запертые в консервной банке. По вторникам Мила варила настоящий кофе из личного пайка и продавала его за услуги — почини, подмени, промолчи. Оконкво по вечерам читал вслух, и хотя читал он что попало, от инструкций до старых стихов, слушать приходили все, потому что голос у него был из тех, за которыми хочется идти. Даже Елена выходила из своего угла и садилась поодаль, делая вид, что просто оказалась рядом. Мартин знал имена родных у каждого. Знал, что у Милы дочери девять и что она боится вернуться к чужому подростку. Знал, что Оконкво не женат и что жетон на его шее — не воинский. Он вёл этот корабль тринадцатый раз в жизни и давно понял, что ведёт не корабль, а шестерых людей, которые притворяются, будто не боятся, — и делают это друг для друга.
— Елена, — сказал он через стол. — Ты сегодня молчаливее обычного.
Лингвист подняла голову. У неё было узкое, усталое лицо человека, который спит меньше, чем следует, и знает об этом.
— Я думала про название, — сказала она.
— Про какое название?
— Корабля. — Она обвела рукой переборку, словно там было написано имя. — «Кассандра». Кто-то из комитета решил, что это красиво. Дочь троянского царя, которой Аполлон дал дар пророчества. — Она сделала паузу. — И проклятие. Её пророчества всегда сбывались, и ей никогда не верили. Она предсказала падение Трои. Её заперли как безумную. Троя пала.
За столом стало тише.
— Мрачновато для флагмана надежды, — сказал Оконкво, но уже без прежнего огня.
— Мрачно, — согласилась Елена. — Кто-то не расслышал иронии. — Она вернулась к своему блокноту. — Я расслышала.