Эдуард Сероусов – Галактическая некромантия (страница 2)

Вытянутый эллипсоид, тёмно-серый, с металлическим отливом. Три километра в длину – это она знала из материалов экспедиции, но знать цифру и видеть – разные вещи. Поверхность покрыта чешуёй – перекрывающимися пластинами, которые даже на таком расстоянии казались подвижными, дышащими. Как шкура гигантского спящего зверя.

Завещание Хорваат-7.

Ирина смотрела на него и чувствовала то, о чём предупреждали на подготовке: узнавание. Не страх, не благоговение – именно узнавание. Как если бы тело помнило это место, хотя разум знал наверняка: она никогда здесь не была. Никто из людей здесь не был. Этот артефакт дрейфовал в пустоте семьдесят миллионов лет, ожидая – если «ожидание» вообще было свойственно тому, что спало внутри.

Она опустила руку с камнем и прижала его к груди. Сердце стучало – ровно, настойчиво. Живое.

Я здесь, Даниил. Я дошла.

Брифинг проходил в кают-компании – единственном помещении на «Кенотафе-7», где мог разместиться весь экипаж. Двенадцать человек за овальным столом из переработанного пластика, в одинаковых серых комбинезонах, с одинаковой постанабиозной бледностью на лицах. Пахло кофе – синтетическим, горьковатым, но горячим, и одно это уже казалось чудом после семи лет жидкого азота.

Кассиан Торре стоял у экрана во главе стола. Стоял – потому что не умел сидеть, когда говорил о важном. Высокий, худой, с ранней сединой, которая за семь лет стала полной – волосы побелели, как будто анабиоз довершил то, что начал стресс. Двигался экономно: ни одного лишнего жеста, ни одного шага без причины. Ирина подумала: он похож на хирурга перед операцией. Собранный. Точный. Бесстрастный.

Она знала, что это маска. Все знали – или догадывались. Кассиан Торре, старший куратор «Мемориала», не был бесстрастным. Он был дисциплинированным. Разница – колоссальная.

– Добро пожаловать в систему KIC 8462852-C, – начал он. Голос тихий, но комнату заполнял целиком – акустика работала на него, или он так выучился говорить. – Выход из варп-пузыря – штатный. Все системы корабля – в норме. Расчётное расстояние до объекта – четыреста двенадцать тысяч километров. Визуальный контакт установлен.

На экране появилось изображение. Снятое бортовыми камерами с максимальным увеличением: Завещание Хорваат-7 в полном великолепии и полном ужасе.

Три километра тёмного металла. Чешуя – и теперь, при увеличении, было видно, что пластины действительно двигались. Медленно, еле заметно, как тектонические плиты в замедленной съёмке. «Ткач» – система молекулярной регенерации, встроенная семьдесят миллионов лет назад, – продолжала работать. Чинила, латала, перестраивала. Ирина представила рибосомы – молекулярные машины, собирающие атомы из космической пыли и микрометеоритов, заделывающие микротрещины одну за другой, десятилетие за десятилетием, эпоху за эпохой. Сизифов труд на молекулярном уровне.

Шесть тёмных кругов на поверхности – «глаза». Неактивные. Камеры не фиксировали никакого излучения. Спящие.

И – щель. Двести метров длиной, на «экваторе» артефакта. «Рот». Вход. Приглашение или ловушка – пока неясно.

– Протокол первого контакта, – продолжил Кассиан, и Ирина услышала, как он подчеркнул слово «протокол». Намеренно. Для неё. – Фаза один: дистанционное сканирование. Спектральный анализ, гравиметрия, поиск электромагнитных аномалий. Цель – исключить «Сирену». Срок – семь дней.

Семь дней.

– Фаза два: контролируемое сближение до ста километров. Детальное картографирование. Поиск стыковочных зон. Срок – три дня.

Три дня.

– Фаза три: стыковка и первичный контакт. Команда некромантов – в интерфейсной комнате. Стандартный «Букварь». – Он посмотрел на Ирину. – Весалис, вы ведёте контакт.

– Десять дней, – сказала Ирина. Она не планировала говорить – вырвалось. Голос ещё хрипел, и собственная фамилия из его уст резанула – он всегда был формален, Кассиан, будто весь мир был одним большим служебным совещанием. – Десять дней до первой попытки контакта. Мы не знаем, в каком состоянии Хранитель. Каждый день деградации – потерянные данные. Каждый час промедления…

– Каждый час промедления, – перебил Кассиан, и его голос не стал громче, но стал плотнее, – увеличивает наши шансы не активировать «Сирену» и не погибнуть в первую неделю. Мы не знаем, что это. Пока не знаем.

Тишина. Ирина чувствовала, как на неё смотрят. Двенадцать пар глаз – и в каждой паре свой вопрос. Малика – без выражения, но с чем-то вроде предупреждения в развороте плеч. Доктор Сунь Вэй – с сочувственным беспокойством, его круглое лицо было открытой книгой, он и не пытался скрывать. Юрий Борщёв, пилот, – с отстранённым любопытством человека, наблюдающего чужую ссору из окна: интересно, но не его дело.

Ирина знала, что Кассиан прав. Знала профессионально, всем своим двенадцатилетним опытом. «Сирены» не предупреждают. Они выглядят в точности как настоящие Завещания, они излучают те же сигналы, они пробуждаются так же. Разница – в том, что они вкладывают в контакт. Цивилизация, условно названная «Параноидами Андромеды», позаботилась, чтобы приманка была неотличима от дара. Три экспедиции погибли. Одна – целая цивилизация – была уничтожена. Протоколы сканирования написаны кровью.

Она знала всё это.

И всё равно ненавидела его за эти десять дней.

– Принято, – сказала она ровно. – Семь плюс три. Я буду готова.

Кассиан кивнул. Без удовлетворения – просто подтверждение. Он перешёл к техническим деталям: распределение вахт, параметры сканирования, протокол экстренной эвакуации. Ирина слушала вполуха. Её взгляд то и дело возвращался к изображению на экране – к этому громадному, тёмному, терпеливому силуэту на фоне красной звезды.

Семьдесят миллионов лет. Оно ждало семьдесят миллионов лет. Подождёт ещё десять дней.

А Даниил – нет.

Три года назад. Луна. Медицинский центр «Селена», корпус нейродегенеративных заболеваний.

Кабинет доктора Фуджимори был слишком белым. Ирина запомнила это – белизну, от которой болели глаза. Стены, потолок, пол, стол – всё белое, как если бы кто-то стерилизовал не только поверхности, но и саму идею цвета. Единственное пятно – голографический портрет на столе: улыбающаяся женщина с двумя детьми. Жена и дети доктора, вероятно. Живые. Здоровые.

Ирина сидела в кресле и держала Даниила за руку. Его правую – ту, что дрожала. Она чувствовала тремор кончиками пальцев: мелкий, постоянный, как пульс второго сердца. Даниилу было одиннадцать. Он не плакал. Смотрел на свои руки – на правую, которая его предавала, – и молчал.

Доктор Фуджимори говорила осторожно, подбирая слова, как сапёр подбирает шаг на минном поле.

– Синдром фрагментации. Наследственный. Нарушение экспрессии генов, отвечающих за поддержание миелиновой оболочки аксонов.

Ирина слышала каждое слово и одновременно – ни одного. Язык врача был языком, который она понимала профессионально: фрагментация – как фрагментация архива. Экспрессия генов – как экспрессия символов в мёртвом языке. Миелиновая оболочка – как оболочка кристаллической матрицы. Она переводила медицинскую терминологию на язык некромантии, и от этого перевода становилось только хуже, потому что на языке некромантии «деградация оболочки» означала одно: необратимое.

– Прогноз – пять-семь лет до полного паралича дыхательной мускулатуры.

Пять-семь лет. Ему одиннадцать. Значит, шестнадцать-восемнадцать. Он не увидит двадцати. Не увидит, как мир за окном продолжит вертеться без него.

– Лечения нет?

Доктор Фуджимори сложила руки на столе. Пальцы – переплетённые, неподвижные, как символ закрытого замка.

– Синдром фрагментации уникален. Он поражает белок, который существует только у человека. Не встречается ни у одного другого вида на Земле. Ни у приматов, ни у млекопитающих – ни у кого. Мы не можем смоделировать его на животных. Не можем найти аналогию в природе.

– Потому что его нет в природе, – сказала Ирина, и её голос прозвучал пусто, как голос человека, который думает о чём-то другом, пока говорит. Она ещё не знала тогда. Не знала, что этот белок – не ошибка эволюции. Не знала, что он был сконструирован. Но какое-то профессиональное чутьё – чутьё лингвиста, привыкшего видеть паттерны, – царапнуло. Белок, которого нет больше нигде. Механизм, поражающий только людей. Словно кто-то написал строчку кода, которая срабатывает только в одной операционной системе.

– Мне очень жаль, – сказала доктор Фуджимори. Стандартная фраза. Профессиональная. Выверенная тысячами повторений. Ирина не обвиняла – невозможно говорить о смерти детей и каждый раз чувствовать заново. Выгоришь. Сломаешься. Станешь тем, чем стала доктор Фуджимори: точной, компетентной, с голографией здоровых детей на столе.

Даниил молчал всю дорогу из кабинета. По коридору, в лифте, в переходе к жилому блоку. Низкая лунная гравитация делала их шаги пружинистыми – почти весёлыми, и от этого несоответствия Ирине хотелось кричать.

В их комнате – маленькой, временной, с видом на серый лунный ландшафт за окном – Даниил сел на кровать и впервые за час посмотрел на мать.

– Мам, – сказал он. – Я не буду плакать. Ладно? Просто не буду. Не потому что не хочу. Просто… не помогает.

Ему было одиннадцать. И он уже знал, что слёзы не помогают.

Ирина села рядом. Обняла его – осторожно, потому что его тело стало хрупким, потому что каждое прикосновение несло в себе вопрос: сколько ещё раз?