Эдуард Сероусов – Дар (страница 3)

— Ничего, — сказал он. — Пока их два, и они молчат.

⁂

Тайны не стало за одиннадцать дней.

Аня не понимала, как утекло, — потом узнала: никак особенно, обычным человеческим путём, через слишком многих обрадованных людей, не умеющих молчать о чуде. Сначала комитет. Потом правительства. Потом — и это было неизбежно, как падение, — Виктор Лэнг.

Она впервые увидела его на экране, в зале с тёплым деревом и холодными камерами, и сразу поняла, почему именно он. Он не выглядел как делец. Он выглядел как человек, которому за тебя больно.

— Нам прислали ответ, — говорил Лэнг негромко, и тысячи людей в зале молчали, чтобы расслышать; он никогда не повышал голоса, это была его сила, мир сам наклонялся к нему. — На вопрос, который человечество задавало небу с тех пор, как у нас появилось небо. И ответ оказался не словами. Ответ оказался даром. — Он сделал паузу, ровно такую, чтобы вошло. — Энергией, которой хватит всем. Медициной, которая не спрашивает, богат ты или беден. Я слышу, как уже спрашивают: а поняли ли мы, как это работает? — Он улыбнулся, без насмешки, почти нежно. — Друзья. Когда вам протягивают огонь в холодную ночь, вы сначала просите объяснить вам горение? Или вы протягиваете руки?

Зал зашумел — тем низким, нарастающим гулом, в котором Аня узнала не согласие, а голод. Голод восьми миллиардов по чуду.

На столе перед ней молчали метрономы Самира.

⁂

Лэнг нашёл её сам, через два дня, и это было хуже экрана.

Он приехал в обсерваторию — без свиты, в безупречном костюме, с дорогими аналоговыми часами на запястье, и Аня поймала себя на том, что смотрит на эти часы: человек, продающий миру будущее, носил на руке колёсики и пружинки, старое тиканье, которому можно доверять.

— Доктор Соколова. — Он пожал ей руку обеими, тепло. — Вы открыли дверь. Я всю жизнь буду перед вами в долгу. И весь мир со мной.

— Я пока не уверена, что мы поняли, что за дверью.

— Никто никогда не уверен, — сказал он мягко. — В этом и состоит храбрость — входить.

Рядом с ним стояла девушка. Лет шестнадцати, тонкая, очень прямая. Лэнг положил ладонь ей на плечо с осторожностью, какой не было в его публичном спокойствии, — с осторожностью человека, держащего то, что однажды чуть не разбилось.

— Моя дочь. Эва. — В его голосе что-то дрогнуло, единственный раз. — Полгода назад ей оставалось три недели. Та же болезнь, доктор Соколова, что и… — он осёкся, деликатно. Он знал про Кирилла. Он, кажется, знал всё. — Протокол из вашего сигнала вернул мне её. Полгода назад я хоронил жену от этой болезни и готовился хоронить дочь. Теперь жены нет, а дочь стоит здесь. Вот что вы открыли.

Эва смотрела на Аню. Она была красивая, и здоровая, и совершенно спокойная — и было в этом спокойствии что-то, от чего Аня, сама не зная почему, захотела отступить на шаг. Девочка стояла слишком прямо. Руки её висели вдоль тела слишком ровно, без той мелкой бессмысленной жизни, что есть в руках живого человека, — без того, чтобы поправить волосы, тронуть рукав, сжать пальцы.

— Здравствуйте, — сказала Эва. Голос был чистый и пустой, как вымытое стекло. — Папа много про вас говорит. Спасибо вам.

— Тебе… лучше? — зачем-то спросила Аня.

Эва чуть склонила голову набок. Помолчала — на долю секунды дольше, чем молчат люди.

— Мне хорошо, — сказала она. — Нам хорошо.

— «Нам»?

Но Лэнг уже говорил о другом — о первом наборе, о том, что мест мало, что он лично проследил, чтобы Кирилл Соколов был в списке, что у мальчика будет всё, лучшие врачи, что это меньшее, чем он может отплатить, — и Аня слушала его вполуха, как привыкла слушать вполуха всё на свете, и за этим вполуха почти не заметила оговорки шестнадцатилетней девочки, стоявшей слишком прямо у окна, лицом к небу, которого за окном ещё не было видно.

Почти.

⁂

— Какая мать откажет?

Глеб сказал это не зло. В том и был ужас, что не зло.

Они стояли в коридоре больницы, под синими лампами, и в руках у Глеба было согласие — два листа, которые превращали Кирилла из умирающего в первого исцелённого. Нужна была её подпись. По закону требовались обе, отца и матери, — может быть, единственный закон, который ещё помнил, что у мальчика двое родителей.

— Я не отказываю, — сказала Аня. — Я прошу неделю. Дай мне неделю разобрать второй слой.

— Неделю. — Глеб смотрел на неё так, будто она заговорила на одном из своих кодов. — У него нет недели, Аня. Врачи дают дни. Дни. А ты просишь неделю, чтобы… что? Чтобы перепроверить инопланетный бог знает что?

— Там вложенная контрольная сумма. Там что-то внутри, под лекарством, что мы не вскрыли. Я не знаю, что это…

— Вот именно. Ты не знаешь. — Он понизил голос, и в нём прорвалась вся усталость трёх лет. — Ты никогда не знаешь, Аня, но всегда что-то слышишь. Двадцать лет ты слушала небо вместо нас. Теперь небо протянуло руку и говорит: бери, я верну тебе сына. И ты опять что-то слышишь? Опять между нами и твоим космосом стоит какой-то шум, который слышишь только ты?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.