Эдуард Сероусов – Чужая кровь (страница 3)

Майя стояла у монитора и смотрела, как облачко супрессора расходится в среде. Ждала, что свет дрогнет.

Свет не дрогнул.

— Ещё, — сказал инженер. Форсунки зашипели снова. Концентрация поднялась втрое, вчетверо — доза, которая размела бы любую бактериальную сигналку на Земле, вышибла бы координацию у любой плёнки, какую он знал. Ровный перламутр за стеклом не колыхнулся. Датчики показывали, что супрессор есть, что его много, что он всюду в среде, — а сеть его попросту не замечала. Обтекала. Как обтекает вода камень: камень есть, вода про него знает, но разговор воды идёт мимо камня, и камню в этом разговоре нет места.

— Оно нас не слышит, — сказал инженер медленно. Он ещё раз проверил подачу, будто дело было в трубах. — Мы кричим ему прямо в ухо, и оно нас не слышит. Мы даём ему химию — а оно её не считает химией. Как будто мы не то. Как будто мы шум.

— Машина — шум, — сказал старший биолог. Он произнёс это тихо, себе, но все услышали. — Мы травим его форсунками. Форсунка для него — не собеседник. Мы подаём супрессор в среду, но не в него, не в узел, не туда, где он сам себя слушает. Оно не разговаривает с трубами. Оно вообще не знает, что трубы бывают живыми.

И в эту секунду — Майя потом восстанавливала последовательность до минуты, потому что от этой минуты зависело всё, — в предбанник вошёл лаборант, Кемпе, немолодой, из старой команды Аренса, и по дороге к своему месту прошёл слишком близко к разгерметизированному переходному шлюзу, где меняли фильтр. Ничего страшного. Секундная небрежность в смене, каких за день десятки. Он даже не остановился.

За стеклом свет дрогнул.

Впервые за все часы — свет качнулся, потянулся, чуть-чуть, едва заметно, но безошибочно, в ту сторону, где за переборкой прошёл человек. Не туда, где стояли форсунки, полные супрессора. Туда, где прошёл живой.

Все в предбаннике замерли. Инженер медленно повернул голову от своей панели к шлюзу, к Кемпе. И Кемпе замер тоже — он ещё ничего не понял, но по тому, как на него смотрели, начал понимать, — и поднёс руку к лицу, и на тыльной стороне кисти, у большого пальца, там, где кожа тоньше, проступало, медленно, ровно, перламутровое сияние.

— Оно услышало меня, — сказал Кемпе. Голос у него был спокойный. Это Майя запомнила навсегда — какой спокойный. — Оно услышало меня, а машину — нет.

Его увели в изолятор. Он шёл сам, не сопротивляясь, оглядываясь на бокс через плечо, и в лице его не было ни ужаса, ни боли — только удивление, тихое, детское, будто с ним заговорили на языке, которого он не знал, что понимает. Врачи в изоляторе включат все приборы, испробуют всё, что знает медицина, и ничего не найдут, кроме того, что человек Кемпе здоров, спокоен и с каждым часом всё меньше Кемпе.

— Оно слышит только живых, — сказала Майя. Слова падали в тишину, как камни в колодец. — Только участника разговора. Машину — нет. Только того, кто внутри. — Она смотрела на бокс, и мысль, ещё безымянная, ещё без формы, уже шевельнулась на дне: если заглушить его может только живой изнутри, то заглушить его — значит потерять того, кто заглушит. Мысль была настолько чудовищна, что Майя её не додумала. Отложила. На потом.

Никто не ответил. Внизу, за тремя стёклами, ровный свет уже успокоился и горел, как горел, — терпеливо, четыре миллиарда лет терпения, — и ждал, когда с ним заговорят снова.

———

Аренс прилетел к ночи и первым делом достал камеру.

Старую, мгновенную, с плёнкой, — он снимал ею всё важное в своей жизни, говорили, что у него дома целые стены в этих квадратных карточках, — и теперь он стоял у смотрового стекла, поднимал камеру и щёлкал, и аппарат выплёвывал белый квадрат, и Аренс обмахивал его, ждал, разглядывал проступающее сияние с выражением, которое Майя видела у людей в церквях.

— Вы понимаете, что мы видим? — сказал он, не оборачиваясь. — Не катастрофу. Открытие. Величайшее в истории. Первая жизнь — и она не мертва, она даже не спит по-настоящему, она думает. Единый разум. Мы двести лет спрашивали, одни ли мы. Вот ответ, за стеклом, и он говорит с нами. — Щёлк. Белый квадрат лёг в его ладонь. — А вы хотите его сжечь.

— Я хочу его остановить, — сказала Майя. — Кемпе в изоляторе.

— Кемпе не страдает. — Аренс наконец обернулся, и лицо у него было доброе, разумное, страшное именно своей разумностью. — Я был у него полчаса назад. Он спокоен. Ему хорошо. Он говорит, что впервые за много лет ему не тревожно. Ни боли. Ни страха. Он не мучается, Соколова, — он умиротворён. — Директор помолчал, давая слову осесть. — Я не защищаю беду. Я прошу не путать наш страх с вредом. Мы боимся — значит, вредно; так рассуждает толпа, и так рождается паника, а паника убьёт этот образец быстрее, чем он — нас. И если однажды вы будете стоять над чем-то, что можно только заглушить или сберечь, я хочу, чтобы вы вспомнили лицо Кемпе. Оно спокойное. Спросите себя тогда честно: то, что не мучается, — это точно смерть? Или это просто не мы, и мы боимся всего, что не мы?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.