Эдуард Сероусов – Автоконтакт (страница 5)

Однажды – на десятый день, после провала третьего протокола – она нашла на рабочем столе своего компьютера новый файл. «fft_optimization_v2.py». Скрипт на Python: оптимизированное быстрое преобразование Фурье, заточенное под работу с фрактальными структурами. В шапке файла – ни имени автора, ни комментария, только дата. Мира открыла код, пробежала глазами – и поняла, что это написано не под её текущую задачу. Это написано под класс задач, к которому её задача может относиться. Костя не знал, что она ищет. Но видел, какие алгоритмы она запускает, – стена была тонкой в обе стороны, – и написал инструмент, который мог пригодиться.

Она использовала скрипт. Он был хорош – лучше того, что она написала бы сама, потому что Костя был программистом, а Мира – аналитиком, и разница между ними была как разница между плотником и архитектором. Скрипт не решил проблему – спираль по-прежнему не содержала ничего, за что можно было уцепиться, – но работал быстрее, и это позволило Мире перебирать больше вариантов за то же время.

Она перебирала.

Протокол четвёртый: визуальная развёртка. Мира преобразовала спираль в двумерное изображение – каждый уровень самоподобия стал пикселем, амплитуда стала яркостью, частота – цветом. На экране появилась картинка: размытая, абстрактная, похожая на снимок мозга или на вид Земли из космоса, если убрать все детали и оставить только контуры. Картинка не содержала узнаваемых образов – ни лиц, ни геометрических фигур, ни символов. Мира повертела её, увеличила, уменьшила, наложила фильтры. Ничего. Красивая бессмыслица.

Протокол пятый: анализ энтропии. Информационная энтропия – мера неопределённости. Чистый шум имеет максимальную энтропию. Осмысленное сообщение – пониженную, потому что в нём есть структура, предсказуемость, повторения. Мира вычислила энтропию спирали по Шеннону – и получила результат, который её озадачил.

Энтропия спирали была выше, чем у окружающего шума.

Это не укладывалось ни в одну модель. Сигнал – любой осмысленный сигнал – должен снижать энтропию, упорядочивая хаос. Спираль делала обратное: она была более случайной, более непредсказуемой, чем шум вокруг неё. Как если бы кто-то взял и без того хаотичный белый шум и добавил в него ещё больше хаоса – целенаправленно, точечно, в определённых местах.

Мира смотрела на цифры и не понимала.

Дни шли. Она пробовала автокорреляцию – поиск сигнала, скоррелированного с самим собой на разных временных масштабах. Пробовала вейвлет-анализ – разложение по базисным функциям, которые лучше подходят для нестационарных сигналов. Пробовала нейросетевую кластеризацию – алгоритм машинного обучения, натренированный на известных типах космических сигналов, который должен был сказать: «это похоже на пульсар» или «это похоже на квазар» или хотя бы «это похоже на земную помеху». Нейросеть молчала. Она не могла классифицировать спираль, потому что спираль не была похожа ни на что в обучающей выборке.

С каждым провалом Мира чувствовала странную двойственность. Часть её – рациональная, учёная, пятнадцать лет дисциплины – говорила: остановись. Опубликуй данные. Попроси помощи. Ты одна, ты не спишь, ты теряешь перспективу. Другая часть – та, что просыпалась в два часа ночи с именем дочери на губах, та, что считала дни, – говорила: ещё немного. Ещё одна попытка. Потому что если ты остановишься, придётся признать, что ты не знаешь, что делать, а это значит – тишина. А в тишине живёт только одно.

На семнадцатый день Мира поймала себя на том, что разговаривает со спиралью.

Вслух. Негромко, почти шёпотом, но вслух – и это испугало её больше, чем сбой с отражением, потому что отражение могло быть иллюзией усталости, а голос был её собственным. «Ну? – спрашивала она, глядя на экран. – Что ты хочешь мне сказать?» Потом замолкала, стискивала зубы, вставала, делала двенадцать шагов до стены и двенадцать обратно. Она разговаривала с Алисой так же – после похорон, в пустой квартире. «Ну? Ну, скажи мне. Скажи, что ты здесь.» Тишина не отвечала. Спираль – тоже.

Она начала видеть спирали везде. В разводах на потолке ванной. В кольцах годовых слоёв на спиле дерева, который кто-то принёс в офис как подставку для кружек. В следах шин на мокром асфальте. В узоре пены на кофе – и это было хуже всего, потому что кофе делал Костя, и пена была случайной, и Мира знала, что это апофения, и не могла остановиться.

На девятнадцатый день позвонил Дмитрий.

Мира сидела на кухне – дома, десять вечера, попытка поесть что-то горячее вместо контейнерной еды; макароны, переваренные до состояния клейстера, потому что она забыла о них, углубившись в распечатки. Телефон зазвонил. На экране – «Дима». Фотография контакта – старая, трёхлетней давности: Дмитрий на фоне Альп, загорелый, щурящийся от солнца, счастливый. Фотография из отпуска, в который они ездили втроём. Последнего отпуска.

Мира смотрела на экран. Три гудка, четыре, пять. Палец над кнопкой ответа. Она не нажала. Шестой гудок, седьмой. Сброс. Экран погас.

Через минуту – звуковое сообщение. Серый прямоугольник в мессенджере, двадцать три секунды.

Мира не стала слушать. Положила телефон экраном вниз на стол. Встала, вылила макароны в раковину, включила воду. Вода текла, размывая склеенную массу, и Мира стояла и слушала звук воды, а не голосовое от Дмитрия, потому что вода не требовала ответа.

Через час – уже в кровати, в темноте, с закрытыми глазами, в той зоне между бодрствованием и сном, где контроль ослабевает, – она потянулась к телефону и нажала «воспроизвести».

Голос Дмитрия. Низкий, чуть хриплый – он всегда хрипел, когда волновался, как будто голосовые связки не справлялись с тем, что он пытался сказать. Фоновый шум: гудение, голоса, объявление на французском – аэропорт? Вокзал? CERN?

«Мир, я знаю, что ты не хочешь… Я просто хотел сказать…»

Пауза. Шум. Он набрал воздуха.

«Слушай, у Алисы послезавтра… Ну, был бы день рождения. Восемь лет. Я не знаю, как ты… Я вот думал, может…»

Ещё пауза. Длиннее.

«Ладно. Ладно, неважно. Просто… Если хочешь поговорить – звони. В любое время. Я здесь. Ну, то есть я в Женеве, но… Ты понимаешь. Я здесь.»

Щелчок. Конец сообщения.

Мира лежала в темноте. Телефон светился в руке – экран показывал двадцать три секунды, синюю полоску воспроизведения, дошедшую до конца. Она нажала «воспроизвести» снова. Дослушала до «Мир, я знаю, что ты не хочешь» и выключила. Положила телефон на тумбочку. Повернулась на бок, лицом к стене.

Послезавтра – день рождения Алисы. Мира знала это. Разумеется, знала. Четыреста сороковой день – и среди этих дней был один, который был хуже остальных, потому что он был привязан не к смерти, а к рождению. К началу, а не к концу. К тому моменту, когда медсестра положила на грудь Мире красное, сморщенное, кричащее существо, и Мира подумала: «Это невозможно. Этого не может быть. Она слишком маленькая. Она слишком живая. Она слишком…» – и не нашла слова, потому что слова кончились, и остался только запах, и тепло, и ужас, и счастье.

Она не позвонит Дмитрию. Не завтра, не послезавтра, не на день рождения. Потому что голос Дмитрия – это запах шампуня Алисы, и звук её смеха, и скрип качелей во дворе, и всё остальное, что Мира аккуратно упаковала в семь коробок и закрыла за дверью. Голос Дмитрия открывает дверь. Мира не может позволить себе открытую дверь.

Она заснула – провалилась, как падают в колодец, – и увидела сон.

Алиса стояла в комнате. Не в детской – в лаборатории. Среди мониторов и распечаток, в пижаме с жирафами, босая, с зелёным фломастером в руке. Она рисовала на стене – не на бумаге, а прямо на стене, как делала однажды дома, когда ей было четыре, и Мира кричала, а потом рисовала рядом с ней, и они разрисовали всю стену в коридоре, и Дмитрий пришёл с работы и сказал: «Ну конечно. Конечно, вы это сделали». И улыбнулся. И стена прожила с рисунками до самого конца, потому что Мира отказалась её перекрашивать.

Но Алиса рисовала не картинку.

Мира во сне подошла ближе. Фломастер в руке дочери двигался быстро, уверенно – Алиса не смотрела на стену, она смотрела на Миру. Глаза – тёмные, серьёзные, слишком взрослые для семилетнего лица. Фломастер оставлял на стене зелёные линии – но линии обводили не что-то. Они обводили ничто. Пустое пространство. Пробелы между линиями складывались в узор, а сами линии были рамками – контурами отсутствия.

Мира смотрела на стену и видела: не рисунок, а негатив рисунка. Как фотоплёнка до проявки – свет и тень поменялись местами. Важным было не то, что нарисовано, а то, что не нарисовано. Пустота внутри контуров. Форма дыры.

Алиса повернулась к ней. Фломастер замер.

– Мама, – сказала она. – Ты не туда смотришь. Ты смотришь на то, что есть. А надо – на то, чего нет.

Мира проснулась.

Пять тринадцать утра. Темнота. Потолок. Сердце колотилось так, что она чувствовала пульс в кончиках пальцев. Простыня промокла от пота. Мира села на кровати, свесив ноги, и сидела так три минуты, пока дыхание не выровнялось.

Потом встала, оделась и поехала в лабораторию.

В метро было пусто – те же серые лица ранней смены, та же подземная инерция городского утра. Мира стояла в вагоне, держась за поручень, и думала – не о сне, не об Алисе, не о Дмитрии. О спирали.