Эдуард Сероусов – Аквариум (страница 5)

На шестой день она не ушла домой вообще. Не намеренно – она собиралась уйти около полуночи, но обнаружила в массиве данных третий периодический сигнал и потеряла счёт времени до тех пор, пока уборщик не начал проходить по залу с пылесосом в половине шестого утра. Она взяла кофе из автомата у лифта, вернулась на пост и продолжила. Третий сигнал был на канале ацетилена, C₂H₂, с периодом около четырёх часов двенадцати минут. Период четырёх часов двенадцати минут был ровно в двадцать один раз длиннее двенадцатиминутного цикла акрилонитрила. Это могло быть совпадением. В мире, где периодические процессы порождают гармоники, простые целочисленные соотношения периодов встречаются часто. Это был аргумент в пользу абиотического объяснения.

Это был также аргумент против случайности.

Айя записала оба аргумента в рабочий журнал. Аргументы разместились на одной странице и смотрели на неё с одинаковой невозмутимостью.

Её рабочий журнал в эти двенадцать дней представлял собой документ объёмом около сорока страниц, написанных от руки в тетради на пружинном переплёте – не потому что она принципиально предпочитала бумагу, а потому что на бумаге удобнее рисовать структурные формулы и временны́е диаграммы прямо посреди текста, не переключаясь между приложениями. Текст в журнале был написан быстрым, мелким, хорошо читаемым почерком – она приобрела эту привычку ещё в аспирантуре, когда научрук Давид Оффей однажды вернул ей лабораторный журнал с пометкой «если вы не можете прочитать собственные записи через три месяца, значит, эти записи сделаны не для науки, а для ощущения, что вы занимаетесь наукой». Айя обиделась тогда, признала правоту позже и с тех пор писала так, чтобы можно было прочитать через три года.

Журнал содержал: таблицы периодических сигналов с указанием метода обнаружения и p-значений; схемы проверенных альтернативных объяснений с краткой оценкой состоятельности каждого; список незакрытых вопросов, который рос быстрее списка закрытых; и несколько строк, которые она не стала бы показывать никому, – не потому что они были конфиденциальными, а потому что они были написаны в четыре утра шестого дня и содержали наблюдение, которое она сама квалифицировала как преждевременное и которое, тем не менее, не могла просто вычеркнуть, потому что оно было точным.

Наблюдение состояло в следующем: три обнаруженных периодических сигнала имели соотношение периодов 1 : 21 : 20.7. Последнее значение было неточным – 4 часа 12 минут относительно 12 минут давали 21.0, тогда как 87 минут давали 7.25. Если сбросить дроби и рассмотреть только целые соотношения: 1 : 7 : 21. Простые числа. Это было либо совпадением, либо нет.

Она написала рядом: «Не интерпретировать. Накапливать данные».

На восьмой день позвонил Рахими.

Точнее – на восьмой день он прислал запрос на видеоконференцию с пометкой «удобное время в пределах суток». Айя приняла запрос немедленно, потому что, во-первых, никакого удобного времени в пределах суток у неё не было, и во-вторых, Хамид Рахими из Женевы звонил примерно раз в три месяца по плановым вопросам совместной работы и примерно раз в неполный год по вопросам, которые он не формулировал в запросе, а предпочитал излагать устно.

Рахими появился на экране с той неуловимой степенью помятости, которая у людей его возраста означала либо поздний вечер, либо ранее утро: в Женеве было около десяти вечера, у него на столе стоял стакан с чем-то тёмным, вероятно чаем. Он был невысоким, широкоплечим человеком с седой бородой и привычкой смотреть в камеру чуть дольше, чем это было бы естественным – не пристально, а с тем особым вниманием, которое Айя со временем научилась читать как «я уже обдумал этот разговор заранее».

– Айя, – сказал он.

– Хамид.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он тоном, который означал ровно противоположное.

– Я восемь дней плохо сплю.

– Я знаю. – Рахими взял стакан, отпил, поставил обратно. – Мне интересно, почему.

Айя слегка прищурилась. Это был его способ начинать разговор о чём-то, что он уже знал или подозревал, – не с вопроса в лоб, а с констатации своего интереса. Метод был примерно таким же раздражающим, как и эффективным.

– Откуда ты знаешь, что я плохо сплю?

– Я не знаю, – сказал он. – Я предположил по тому, что ты в течение последних семи дней делала восемнадцать запросов в базу данных NIST по термохимии акрилонитрила, четырнадцать запросов в архив Кассини по химическому составу верхних слоёв Лигейи, и три запроса в мою собственную рабочую базу по кинетике криогенных мембранных реакций, к которой у тебя есть доступ, но которую ты не использовала шесть лет. – Он поставил стакан. – Запросы начались на третью ночь после посадки. Около трёх утра по Пасадене.

Айя смотрела на экран.

– Ты ведёшь лог запросов к своей базе, – сказала она. Не как вопрос.

– Я веду статистику использования для отчёта в грантовый комитет, – ответил он с абсолютно невозмутимым выражением лица. – Ты нашла дыхание?

Это слово он произнёс по-английски – breathing – с интонацией человека, употребляющего термин, который ещё не является термином, но уже получил название в его собственном словаре. Айя знала этот словарь достаточно хорошо: Рахими занимался химией азотосом двенадцать лет, публиковал работы, которые в 2019 году были встречены большей частью научного сообщества с вежливым скептицизмом, граничащим с игнорированием, и продолжал публиковать дальше с тем методичным спокойствием, которое в другом человеке было бы упрямством, а в нём было просто последовательностью.

– Ещё не знаю, – сказала Айя.

Рахими кивнул. Это был кивок человека, получившего ответ, который он ожидал.

– Что ты видишь?

– Три периодических сигнала. Акрилонитрил, HCN, ацетилен. – Она говорила кратко – не потому что не хотела рассказывать, а потому что он понял бы при минимуме слов. – Периоды в соотношении, близком к целочисленному. Корреляция фаз между первым и вторым. P-значения недостаточные для публикации.

– Недостаточные для публикации – это сколько?

– Лучшее – 0.003. Худшее – 0.02.

– Это не плохо для восьми дней данных.

– Это не хорошо для утверждений.

– Нет, – согласился Рахими. – Это хорошо для продолжения. – Он помолчал. – Ты проверила тепловые градиенты у дна?

– Данных по тепловым градиентам у дна нет. Зонд работает с поверхностным слоем, до полуметра глубины максимум.

– Тогда ты не можешь исключить конвекционную ячейку, – сказал он. Не как обвинение, а как техническое наблюдение.

– Не могу. Это третий номер в моём списке незакрытых вопросов.

– Что первый?

– Вибрационный шум от шасси. Исключён по частотному анализу.

– Второй?

– Электромагнитные помехи от бортовой электроники. Исключён.

– Четвёртый?

Айя посмотрела на него.

– Ты проверяешь, есть ли у меня список.

– Я проверяю, длинный ли он.

Список был длинным. Она его не стала пересказывать целиком – это заняло бы время, которое у обоих было, но которое можно было потратить лучше. Она сказала:

– Четвёртый: химическая реакция с материалами шасси. Пятый: фотохимическое воздействие рассеянного излучения через атмосферный столб. Шестой: приливные деформации поверхностного слоя под гравитационным воздействием Сатурна.

– Шестой проверила?

– Расчётный период приливных деформаций для Лигейи – около четырнадцати дней. Не совпадает ни с одним из трёх наблюдаемых периодов.

– Хорошо. – Рахими снова взял стакан. – Слушай, Айя. Я хочу сказать тебе что-то, что ты, вероятно, уже думаешь, но что полезно услышать вслух. Если это то, о чём я думаю, – ты не можешь работать одна. Это не вопрос компетентности. Это вопрос масштаба задачи и стоимости ошибки.

– Я знаю.

– И ты знаешь, что тебе нужен кто-то с другой специализацией.

– Математик, – сказала Айя. – Специалист по информационной сложности.

– Именно. – Он поставил стакан. – Ты думала о Дыке?

– Я читала его работу. – Статья Во Минь Дыка о пределах дешифровки незнакомых знаковых систем, опубликованная два года назад в Journal of Information Theory, была одной из примерно двадцати статей, которые Айя прочитала за первые восемь дней после обнаружения паттерна. Эта была единственной, которую она перечитала дважды. – Его метод предполагает наличие знаковой системы. У меня пока нет оснований говорить о знаковой системе.

– Его метод предполагает информационную структуру, – поправил Рахими. – Знаковая система – частный случай. Ты же это понимаешь.

– Понимаю. – Она помолчала. – Это преждевременно.

– Возможно, – сказал Рахими. – Но мне кажется, ты уже знаешь, чем это закончится. И именно поэтому плохо спишь.

Айя посмотрела на экран. Рахими смотрел обратно с тем спокойствием, которое у него никогда не было безразличием.

– Ещё не знаю, – повторила она.

– Хорошо, – сказал он просто. – Звони, если понадоблюсь.

Связь прервалась. Айя закрыла ноутбук с приложением конференц-связи, открыла тот, который был занят аналитикой, и вернулась к данным.

Ещё не знаю было правдой. Но Рахими тоже был прав – и это было неудобным сочетанием.

На девятый день она вспомнила разговор с Акосуа, которому было тогда пять лет.

Это случилось не в связи с чем-то конкретным. Она сидела за консолью около полуночи, ждала завершения очередного цикла анализа, и память выбросила фрагмент без предупреждения – так бывает, когда долго не спишь и контроль над ассоциативными цепочками ослабевает.