Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 28)
– Простите, мне правда надо уходить, – сказал он мне уже совсем без улыбки. И добавил: – Думаю, вы понимаете.
Я кивнул, сделав вид, что и правда все понимаю. Максим Леонардович и карлик в суньятсеновке вместе кивнули в ответ и зашагали прочь, видимо, по каким-то депутатским делам. Немного досадно, что мы поговорили так недолго: впрочем, я увидел и услышал вполне достаточно для понимания того, кем мог быть Гейдар Джахидович.
Дело в том, что всякий раз, когда Максим Леонардович произносил имя Джемаля, выражение глаз его менялось, приобретая какой-то лучащийся блеск. Обычно именно так ветхозаветные, почти филистимлянские романисты вроде Жана Жене описывали то, что называется любовью. Не нужно обладать феноменальной проницательностью, чтобы понять: Максим Леонардович, вспоминая Джемаля, говорил о человеке, который давно умер, но продолжает жить в его заковыристом сердце.
Ориентация – обскурантизм
В начале 2019 года в магазинах появилась книга с кислотной обложкой и названием «Запрещенный Союз. Хиппи, мистики и диссиденты», от которого попахивало газетным стилем. Вещь эта, посвященная советскому андеграунду, была написана Владимиром Видеманном – журналистом эстонского происхождения, который теперь живет в Великобритании и чрезвычайно охотно делится воспоминаниями о своей контркультурной молодости: с момента выхода первого тома «Запрещенного Союза» он издал еще с десяток книг о своих духовных и психоделических опытах. В первой из них есть небольшой, но по-своему интригующий рассказ о Южинском кружке постмамлеевского периода. Однажды я позвонил Марии Александровне и зачитал ей такой абзац из Видеманна:
– Это правда так было? – спросил я у Марии Александровны.
– Хрен его знает, мало ли что там могло быть, – уклонилась от ответа вдова Мамлеева.
Она действительно не могла знать, что происходило с Южинским в годы их с Юрием Витальевичем эмиграции: Мамлеев продолжал переписываться с Ларисой Пятницкой, но остальные связи были разорваны.
Так что я обратился к самому Видеманну, чтобы расспросить подробнее о том, чему не нашлось места в той части его книги, которая посвящена жизни московской богемы на фоне Олимпиады-80 и сопутствовавшей ей зачистки столицы от нежелательных элементов.
Владимир оказался таким, каким я его и представлял: приятный моложавый старик в растафарианской шапочке и «на своей волне», как говорили в прежние времена. Общаться с ним познавательно, но не очень просто, потому что, глядя на мир с высоты прожитых лет и trip’ов, он предпочитает говорить длинными монологами, будто начитывая текст из еще не написанной книги. Поэтому для начала я обратился к нему со следующей просьбой, требующей незамедлительного ответа:
– Владимир, расскажите, пожалуйста, что-нибудь интересное.
– Еще школьником я примкнул к движению хиппи. И где-то, наверное, году в 1976-м я познакомился в Таллинне с двумя девушками из Москвы, тоже такими хиппушками, и поскольку у меня тогда была свободная пустая квартира, они у меня жили. Потом они пригласили меня к себе в Москву – оторваться, потусоваться. У меня как раз были каникулы зимой (я был студентом), и я поехал к ним. Одну из этих девушек звали Ирина; у нее была большая квартира на Щелковской, и за это ее звали Ира Щелковская. У нее в этой квартире было нечто вроде небольшой коммуны. Там жило несколько человек: хипповые, богемные – такого рода. В это время Ирина была типа girlfriend Гейдара Джемаля. И Гейдар тоже у нее периодически появлялся.
В 1980 или 1981 году мы с Гейдаром Джемалем запаслись Коранами и поехали в Душанбе заниматься кораническим бизнесом. У нас были тяжелые рюкзаки, нам с ними помогали друзья. Среди провожающих был Алексей Дугов – еще совсем молодой парень, по-офицерски гладко выбритый, подтянутый[164]. Я его тогда впервые увидел, но дело было на вокзале, и там как-то было не особенно до разговоров. Гейдар же был мой хороший знакомый, он неоднократно бывал у меня в Эстонии. Я его познакомил с азиатскими кругами – не просто с какими-то интеллигентами, которые интересовались ориентализмом, а реальными мусульманами. Там были подпольные школы ислама: не такие, как нынешние ребята, запрещенные на территории Российской Федерации, а реальные мусульмане, люди, которые читали Коран, практиковали суфизм. Они были народными мистиками – не какой-то официоз из медресе (там в то время учились в основном выдвиженцы номенклатуры для контроля над ситуацией). Они исповедовали народный ислам со своими муллами, подпольными мечетями, образовательными центрами, где людей учили читать Коран. У них была большая потребность в такого рода литературе.
Тогда я, можно сказать, чисто случайно открыл для себя этот способ заработка. Мне нужны были деньги, поскольку в то время мой гуру как раз уехал: он получил разрешение на выезд из Советского Союза и отправился на Запад. Тогда уехать было сложно, это требовало денег. Мне нужны были средства на выезд и на первое время, и я организовал этот бизнес. Надо сказать, он шел успешно, цены на Коран были бешеные. И я научил Гейдара этому бизнесу. Но прежде, чем посвятить в дело, я предложил ему съездить в Среднюю Азию. А он тогда еще был с волосами и с бородой, как у Че Гевары. Я ему говорю: «Гейдар, вот ты сидишь в Москве, общаешься с книжными людьми, а есть реальная Азия, там реальные бабаи, мистики и все такое, там всякие святыни. Вот где реальный ислам. А Москва – это так, „культур-мультур“». Он в это втянулся, тем более что он знал таджикский. И нашел общий язык с этими ребятами, тоже стал их снабжать коранической литературой и параллельно завел отношения, попал в аутентичную исламскую среду.
С моей точки зрения, и Гейдар, и Алексей, то есть и Джемаль, и Дугов, занимались политикой вынужденно, желая продвинуть какие-то свои идеологемы, свои мистические представления о вещах, а политика – это такая галерка, где много разного народа. Я не скажу, что они были меркантильные, что Гейдар, что Алексей. На мой взгляд, они совершенные бессребреники. Они ни копейки не заработали. Ну, может быть, спонсоры покрывали им какие-то поездки, конференции, но они сами по себе на этом денег не сделали: ни на книжках, ни на лекциях. Тем не менее, как я понимаю, тогда в России политика была чем-то непривычным, все было в новинку. Вдруг неожиданно можно было начать строить какие-то свои совершенно безумные проекты. Мы видим это на примере Жириновского: человек с нуля вошел в Госдуму с бешеным результатом, и казалось, что это возможно для всех. И тот же Дугов не считал же себя глупее Жирика, который совершенно откровенный шарлатан; Джемаль тоже был знаком со многими политиками. С Гейдаром мы общались буквально до его кончины, он приезжал ко мне в гости в Германию. Мы не переписывались, а созванивались иногда, но именно по линии мистических опытов, не касаясь политических проектов.
Помню, однажды было интервью с Гейдаром у Владимира Познера. Познер спрашивает его: «Скажите, какие достижения в своей жизни вы считаете наиболее важными?» Типа, чем можете похвастаться. На что Гейдар ему ответил: «Самым важным для себя в жизни я считаю решение некоторых чисто философских проблем», – что для Познера было, как мне кажется, совершенно удивительно, неожиданно[165]. А я как раз Гейдара понимаю: в самом деле, он жил именно этим – и это для него куда важнее, чем какая-то карьера или успехи. Этим он совершенно не интересовался. Его друзья все время подталкивали. Даже книжки он не сам писал: он просто диктовал, а секретари записывали.
Мне интересен именно аскетизм, отшельничество, уход в глубинную мистерию – это то, что меня реально занимает. И я в своих книгах стараюсь эту тему раскрывать. В последнее десятилетие я, может, чуть поменьше свой мистический опыт излагаю, описываю: не тусовочный по разным местам, а именно мистические обобщения, касающиеся гностицизма, эзотерики, йоги, различных мистических созерцаний, упражнений, техник. Если взять русскую мистику, то меня больше всего привлекает, например, традиция христоверов или так называемых хлыстов, где люди действительно были движимы инспирацией, что они и есть настоящие Христы и Богородицы, что Святой Дух непосредственно сходит на них. Их практики были очень близки к восточным мистическим учениям: суфийские камлания, тантрические дервиши и все такое. То есть тут шла речь о реальной инспирации, когда люди не просто обсуждали канонику или мнения древних философов, а непосредственно вдруг охватывались Святым Духом: это мистическая практика из народа[166]. В этом плане они мне интересны. Я пытался найти их, кстати говоря, – так и не нашел. Связывался со специалистами, со знатоками, но хлыстов, похоже, в России не осталось. Хотя людей, которые обладают аналогичной инспирацией, я встречал: такие есть. Один из таких людей, на мой взгляд, это Порфирий Корнеевич Иванов: знаете, наверное, да, – который голый ходил. Ну, не голый: в трусах. В трусах, босиком. Я его знал до перестройки. Мои друзья к нему ездили неоднократно в Красный Сулин.