Эдуард Катлас – Создатели (страница 35)

— Ты же сам понимаешь в чем. — Лекс закончил один круг и тут же начал следующий. — Мы и так практически мертвы. Можно считать. А он убивает живых. Исподтишка. Они же даже не понимают ничего, просто умирают во снах.

— Может, он и не убивает? — Михаил пытался возразить, больше из-за того, что уже понимал, в какую ловушку только что попал. — Может, лишь подбирает объедки. Сны умирающих?

— Тогда тем более. Никто не любит падальщиков. Я точно не люблю.

— Ты погибнешь, — повторил Михаил. — Здесь каждый защищает себя. Сам. Мы здесь все бесстрашные, потому что иного просто не дано. Но мы защищаем себя, а не других. А ты ничего не можешь противопоставить Душителю. Если то, что здесь творилось, правда… если он чуть было не порушил твой собственный мир, даже не зная о твоем существовании, то у тебя нет ни единого шанса.

— Верно! — Лекс остановился и кивнул, хотя во всем сказанном явно услышал что-то свое. — Пусть защищают себя сами. Я лишь дам им эту возможность.

Теперь он создавал грезы. Множество грез.

Первый вопрос, который возник у Лекса, когда он приступил в работе: какие именно сны приходят к людям чаще всего? И, что важнее, какие именно сны из тех, что видятся людям ночью, могут ему подойти?

Он понимал, что не все. И это никак не зависело от того, какими эти люди, спящие и видящие сны, были в реальной жизни.

Были они смелыми и отважными или тихими и забитыми. Мужчинами или женщинами. Взрослыми или совсем детьми. Успешными они были или нет. Здоровыми или безнадежно больными. Неважно было, в какой стране они жили, сколько получали и знали ли вообще, что такое деньги.

Неважно, как они выглядели в реальной жизни. Лексу было важно, какими они были во сне.

Ему нужны были смелые сны. Сны-бойцы и сны-воины. Сны, в которых люди штурмуют крепости (подходит), защищают семью от диких зверей (тоже подходит), охотятся на хищников с пикой (подходит), хотя он не верил, что такие сны посещают многих людей. Веков десять назад — возможно да, но не сейчас.

Лексу нужны были те, кто управляет стихиями. Те, кто творит во снах колдовство. И те, для кого посох не просто палка, но оружие, наполненное энергией.

И все эти сны ему нужно было собрать, поймать, привлечь на свою сторону, обратить в свою веру. Но прежде всего — найти.

Ему нужна была армия спящих. Мощная, сплоченная, бесстрашная. Пусть сны эти скоротечны, но подпитывающие их живые, спящие, в сражениях будут значить много больше, чем создаваемые марионетки. Ведь никто здесь не умеет вкладывать в них души.

Так что теперь Лекс создавал грезы. Бесчисленное число грез.

Но в реальной жизни — воинов очень мало. И в реальной жизни как раз воинам, Лекс был уверен, редко снится война. Ему пришлось использовать нечто другое — что-то, что может присниться хотя бы некоторым из миллиардов. Много не надо, хотя бы небольшой части, которую он сможет выловить.

Фильмы. Гангстерские боевики, полицейские истории, фильмы про все войны, которые только вели цивилизации. Про катастрофы. Про болезни. Про борьбу в любых ее проявлениях.

Лекс просто предположил, что кто-то достаточно впечатлительный запоминает наиболее яркие сцены из этих фильмов, и мозг таких людей прокручивает их заново во сне, повторяет, пытается то ли за счет этого освободиться от навязчивых картинок, то ли наоборот — разобраться, что же такое увидел в них хозяин изначально.

Но попасть было сложно, поэтому Лекс создавал очень много грез. Благо, ему для этого не нужны были детали — скорее общие ощущения, которые только и управляют сном, позволяя деталям прицепляться к ним как угодно.

Первый уровень должен был быть прост. Из первого уровня ловушки потоком сна надо было вынести дальше, в более детально проработанный мир, потом еще дальше. Направить сон туда, где Лекс мог его встретить и призвать в свою армию.

Так что первый уровень был размыт до ощущений, до коротких характерных черт, мазков, карандашных набросков, нескольких ярких пятен краски, предназначенных подчеркнуть картину.

Просто сеть, чтобы собрать улов. Рваная сеть — это Лекс понимал. Слишком крупноячеистая, упускающая почти всю рыбу. Но мальчик надеялся, что все-таки не совсем всю.

Стена крепости. Лишь несколько штрихов, говорящих, что за грубой стеной — крепость. Люди на стене, много людей. Их не видно, но они должны там быть. Флаг. Яркий красный флаг с непонятным символом на нем. Орда атакующих вокруг крепости. Их вообще не разобрать — лишь темная колышущаяся масса на подступах. Летящие в небе огни — залпы баллист и катапульт. Которых тоже нет в этой грезе, но они намечены — ведь огни в небе не просто так, не могут появиться из ниоткуда. И лишь одна эмоция — решимость. Решимость стоять до конца, погибнуть на этой стене, но не впустить врага в город.

Много ли снов придет на защиту этого замка? Лекс не знал. Он хотел подождать и проверить.

В соседней грезе замок превратился в бревенчатый частокол, а флаг — в крест. Орды атакующих — в стаю волков-оборотней. Невидимых. Но зачем сну видеть врага? Достаточно знать, что враг там, в лесу, и только ждет прихода ночи, полной луны. Ждет своего часа. И тогда — лишь крест, да факелы, да вода из освященного ключа. Может, еще меч, что в руке, но больше надежд на кол. И отчаяние. Понимание, что сделать ничего уже нельзя, только стоять до последнего, успеть убить хотя бы одного, прежде чем достанут тебя. А если достанут, постараться умереть навсегда. Но не сдаваться. А сейчас — опустить руки, лишь для того, чтобы они не слишком рано устали держать меч, и факел, и кол.

Штрихи. Холодное дуло пистолета где-то за спиной. Холодный металлический лязг затвора, как последний звук, который ты должен услышать. Не выстрел. Выстрел — это не страшно, потому что давно уже приелось. Потому что выстрелов можно услышать сотни, если оставить телевизор включенным на часок. Нет — всего лишь лязг затвора, ясно и однозначно подчеркивающий неизбежность. Отсутствие альтернатив. Нежелание сдаваться — вот эмоция этой грезы! Успеть прыгнуть, вцепиться в горло врагу зубами, умереть вместе с ним, не сдаваться, не мириться даже с неизбежным.

Ощущения. Плечо справа, плечо слева — тесно. Потому что надо, чтобы между щитами впереди не было щелей. Стрелы уже летят, и надо прикрыть не только себя, но и ряд пикинеров позади. Вал атаки накроет сразу после лучников. И ты знаешь, что сейчас, скорее всего, умрешь. Потому что в первом ряду, в котором выживает один из дюжины, да и то, если мы победим. Эмоция одна — плечо справа и плечо слева. Товарищи здесь — значит, битва продолжается…

Греза за грезой. Некоторые — близки к кошмарам, из которых сны предстоит еще выводить целыми цепочками превращений, реинкарнаций в более устойчивые и приятные миры. Что же делать? Лекс был уверен, что кошмары снятся людям слишком часто — чаще, чем все остальное. Хотя, может быть, он и ошибался.

Девушка позади. Наверняка красивая. Ее не видно, она — только штрих этой грезы. Нож впереди — ужас, что сейчас весь твой мир поменяется. Навсегда. И уверенность, что путь один — на этот нож. Если повезет, его удастся отобрать. Если нет… Уверенность в том, что выбора нет.

Лед, холод, убийственно холодная вода. Тебя относит все дальше от проруби, все дальше от спасения. Ты подо льдом — не на нем. Ты сглупил, но еще есть шанс. Надо бороться, держать в себе воздух до последнего, пытаться скрести лед руками. Добраться до открытой воды. Не сдаваться. Не сдаваться. Не вдыхать…

Земля. Тонна земли над тобой. Воздуха не хватает, света нет. Ты даже не понимаешь, сколько метров грунта тебе предстоит раздвинуть, чтобы выбраться из могилы, в которую тебя закопали. Посчитали мертвым? Наказали за долги? Поленились добить?.. Но ты дергаешься, цепляешь ногтями грунт, и ногти уже вырваны. С корнем. А ты лишь чувствуешь боль, потому что ничего не видно. Боль, тяжесть земли над собой, нехватку воздуха. И эмоцию — злость, желание выбраться, чтобы доказать всем — не только им, но и себе, — что тебя не закопать, не убить, не сломить…

Много ли людей, засыпая, думают, что им приснится погребение заживо? Многие ли помнят о таких снах утром? Лекс не знал.

Он не знал. Он лишь плодил и плодил грезы, завязывая их в пучки, сводя в доступные и понятные миры. Тех, кто отчаялся, он приводил к относительному покою. Тех, кто почти сдался, заставлял гордо поднимать голову.

В конце их ждали три базовых мира. Мир мечей. Мир автоматов. Мир магии. Сильное упрощение, но Лекс не хотел плодить финальные сущности, ему лишь надо было собрать под своими знаменами сны. Как можно больше снов.

Армию снов.

Здесь каждый защищает себя? Сны должны были защитить себя. Сами. Он лишь хотел их собрать.

Лена

Никто не знал ее как Лену в игре.

В игре ее все звали Лютик. И те, кто считал, что ник возник из-за дурацкой женской привычки всему давать умилительные имена, сильно ошибался. И хорошо, если в тот момент он был в ее команде.

Ник происходил не от цветка, а от слова «лютый», «лютая». Сначала Лену прозвали друзья, а потом она и сама стала себя так называть, всегда регистрируя персонажей как «Лютик» или ближайшие альтернативы.

Она не могла сказать, что сильно безжалостна или кровожадна. В игровом бою это не главное, вообще не главное. Главное — скорость, умение быстро принимать решения, быстро реагировать на изменения в ситуации. Умение не останавливаться и биться до конца. Не сдаваться, пока в углу светится хоть капля жизни.