Эдуард Катлас – Прямо за углом (страница 29)

— Думаю, планете все равно. — невзрачно ответил хозяин.

Они владели целой планетой. Континентами, материками, морями и океанами. Они жили везде, где хотели, и как хотели. Проводили время так, как хотели и никто им ничего не навязывал. По крайней мере, я не увидел к этому ни малейших признаков.

Но тут крылась проблема. Хотели они мало. Или им уже не осталось чего хотеть. Усталый лорд на своей земле, только его земле, от горизонта до горизонта, никакой нужды следить за крестьянами, крепостными, прислугой, рабами, кем угодно. Никаких забот. Даже на непонятные нападения он лишь пожимает плечами.

Конечно, я мог предположить, что где-то есть и другие. Более яркие, эмоциональные, имеющие цели. Но что-то мне подсказывало, что мой лорд являл образец всей местной цивилизации. Нечего хотеть. Или даже не так — он просто не хотел ничего хотеть.

Я открыл было рот чтобы задать вопрос, как же он справляется с отсутствием любых желаний, но понял, что ответ уже получил. Там, у ворот.

Я решил рискнуть и пойти на обострение:

— Как умерла ваша дочь?

Он не занервничал, не приказал меня немедленно испепелить, но и не ответил.

Лишь минут через десять пути по невидимой тропинке в лесу он сказал:

— Забвение — хорошее правило. Не позволяет чужим рыться в твоих личных воспоминаниях. Правда, это никому и не надо… Ты очень издалека.

Он не задал вопрос. Он лишь высказал утверждение, не предлагая мне его подтвердить или опровергнуть, не обвиняя. Ему было неинтересно. Просто механически высказанное предположение, скорее по инерции.

С таким же успехом он мог и промолчать.

Ближе к роднику я подумал было задать вопрос про нападение дронов, но тут же понял, что нового ответа не получу. Невозможно делать одно и тоже, и надеяться на получение новых результатов.

Мне нужно было что-то новое.

Приходило на ум лишь одно. Открыться.

Возможно, очное присутствие человека из других миров хоть как-то его разбудит из этой спячки, разговорит. Хуже всего было то, что его молчание не было натужным, или ритуальным. Он так жил, в абсолютном комфорте тишины и отсутствия разговоров. Жил бог знает сколько лет.

Мы подошли к роднику. Лорд встал на колени, также, как и я недавно, сделал ладони лодочкой, загреб воды и начал пить.

После полутора часов ходьбы в гору, пусть и в тени деревьев, я понял, что пить хочется, и сильно. Поэтому я просто последовал его примеру. Это не фильм. И я в нем точно не главный герой. Я не могу просто выхватить пистолет, разобраться с врагами и спасти цивилизацию от вымирания.

Не уверен, что этой цивилизации поможет хоть что-то.

Но я могу наклониться к роднику, выпить прохладной воды из обложенного камнями ставка.

Могу вдохнуть свежий лесной воздух, в котором сегодня почти не чувствовалось озона.

Могу найти друга.

Я решился:

— Если ты не против, я бы рассказал свою историю. А потом, возможно, ты подскажешь мне, что делать.

Истории, это то, что свело нас когда-то у костра. Это именно то, что позволило нам рассказать не только соседу, но всем, кто грелся у того костра, как лучше спасаться от ягуара. Истории спасали от ошибок, и заставляли делать новые. Кто-то, когда-то, притащив тлеющий уголь, добытый из вспыхнувшего от молнии дерева, рассказал, как хорошо оно горело, и как в страхе убегали хищники от одного вида огня. Чуть позже его потомок, размахивая обугленной и заостренной палкой, прыгая вокруг костра не в силах удержать свои эмоции, рассказывал, как этой палкой он проткнул зазевавшегося кролика, и некоторые слушатели уже тянулись к другим палкам, и совали их в костер. Истории объединяли, и разрушали. Одни истории создавали олимпийцев, другая история, измененная до неузнаваемости, послала пророка на крест. Истории, а не правители, вели крестовые войны, разрушали Трою, хранили память поколений. Хорошая история могла жить поколениями. История о том, как правильно выбирать и откалывать кремний для наконечников — это долгожитель. Никакая другая история не прожила так долго — тысячи поколений передавали из уст в уста правильный угол удара. Эта история прожила десятки тысяч лет, пока не оказалась похоронена под историями Шехерезады и Кентерберийскими рассказами.

Истории ведут людей, строят религии и рушат цивилизации.

По сравнению с ними, моя история была коротка и неказиста. Но многого от нее и не требовалось. Всего лишь заслужить дружбу. Поговорить. Я далеко не первый, кто прошел этим путем.

Мой рассказ не впечатлил лорда. Думаю, больше на него подействовало то, что я вообще решил рассказать о чем-то личном, потаенном, очевидным образом не предназначенном для чужих ушей. История не для незнакомцев. Только когда свои у костра. История не тянула на хиты, вроде вечернего объяснения детям, куда уходят духи людей, когда умирают, и почему хоронить умерших нужно головой в сторону пещеры, а не наоборот.

История была неказиста, но для первого знакомства сойдет.

— В системе нет информации о подобных тебе, — произнес хозяин. — если ты не хочешь, чтобы она стала публичной, пометь ее как личную.

— Хорошо, спасибо. И никто не сможет об этом узнать?

— Я уже знаю. Кто захочет, сможет узнать. Но у нас не найти таких, кто захочет.

Так как лорд оказался первым человеком, который хотя бы примерно мог понять, что со мной происходит, и при этом не сослаться на магию и чародейство, то я решил задать ему вопрос, который давно уже для себя пытался хотя бы сформулировать:

— Как считаешь, я, такие как я, смогут объединить в единое целое все эти миры?

— Конечно, нет. — Ответ последовал незамедлительно.

Лорд поднялся, и отправился в обратный путь. Подразумевалось, что я пойду за ним вслед. Я огляделся. Уходить не хотелось. Тут было хорошо, у родника, тут мы хотя бы немного поговорили.

Лорд, не оборачиваясь, не спеша уходя все дальше, сказал:

— Догоняй, скоро наверняка будет новая атака. Он знает, что в это время я уже спускаюсь, и дожидается, когда я отойду достаточно далеко. Мы задержались.

Кто этот «он», лорд, конечно, не пояснил.

— Почему? — вопрос мной задан был только через полчаса, значительно ниже по склону, но, так как больше за это время не было произнесено ни слова, лорд понял, о чем я.

— Потому что законы физики никто не отменял. Ничто не двигается быстрее скорости света. Когда-то, очень давно, я отправлял экспедиции к соседям. Мы думали о том, как разогнаться. Как обмануть физику. Но ее невозможно обмануть. Можно мысленно представить, как обогнать свет, но невозможно после этого уйти от парадоксов.

Вот. Лорд разговорился. Наконец-то. Мне пришлось раскрыть ему чуть ли не одну из тайн вселенной, чтобы вытащить из него хотя бы несколько слов.

— Невозможно, даже мысленно, решить, как остановить тебя от женитьбы на собственной бабушке в молодости. Любые ограничения будут не физическими, а лишь… навязанными. Вроде «как попадешь в собственное прошлое ни в коем случае не приближайся к родственникам». Все хорошо, только это не работает на уровне физических законов. И рано или поздно, парадокс возникнет, если хочешь, выверни это наизнанку — это не случиться, потому что угроза парадокса не снята.

— Может быть, он возникает и разрешается?

— Может так быть, что каждый твой сон — это отдельная вселенная. Только приходится оперировать не выдумками, а законами. Где бы ты ни был, в каком бы мире, законы у вселенной одни. Их немного. Скорость света непреодолима.

— Но вот я здесь.

— Да. Но думаю, это другое. — Лорд отвлекся. — Давно я не видел снов. Очень давно. Почему-то сны перестали приходить после смерти дочери.

Я молчал. Я даже не был уверен, что именно мне интересней от него услышать — историю дочери или подоплеку моих странствий.

— Ты не перемещаешься мгновенно, или быстрее скорости света. Можешь использовать это как оборот речи, не более того, а можешь считать, что ты вообще не перемещаешься. Если развернуть вселенную в обычном пространстве, где три измерения и время, то ты просто уходишь за горизонт событий. И после этого остальное становится неважным. Ни парадоксов, ни взаимодействия. То, что ты делаешь здесь, никогда и никак не повлияет на то, что ты делаешь там.

— Горизонт событий?

— Спроси систему, — лорд снова поскучнел и ушел в себя.

Он шел размеренно, размышляя о чем-то своем. Долго, я уже решил, что разговор на этом и закончится.

— Дочь убила себя, — сказал он внезапно, когда я уверил себя, что не услышу больше ни слова.

Самоубийство. В молодости. Неожиданно я осознал еще кое-что. Это лежало у меня в голове, загнанное туда языковым обучением.

В их языке было более сотни слов, означающих самоубийство. Сам же себя учил, что язык может сказать о нации очень многое. Как десяток слов для белого у эскимосов помогает понять условия их существования.

Отдельное слово для ритуального самоубийства, отдельное — для заранее проигранной неравной дуэли, для прыжка со скалы и выхода в открытый космос без снаряжения. Это все забивало мне голову, но, пока слово не было произнесено, все его синонимы лежали, забытые, в чулане.

Я бы предпочел оставить их там.

— Она была очень жизнерадостной, прямо как ты. С рождения. Вы бы сошлись.

— Тогда почему?

— Не знаю. Оказалось, что жизнерадостность может принимать разные формы. Того на планете жило много людей, больше ста тысяч. Поветрия разносились быстрее, чем сейчас. Может мода. Может, не захотела жить, как мы. Как я.