Эдуард Хруцкий – Девушка из города башмачников (страница 8)
Вызов на Принцальбертштрассе обрадовал Рауха. Месяц назад проверяющий штандартенфюрер Гундт намекал ему на перемену места службы. Рауху смертельно надоело возиться с четниками и усташами. Обычно на такой работе терялась квалификация.
Отто Раух считал себя прирожденным контрразведчиком. Если бы кто-нибудь сказал ему, что он жесток, он просто бы пожал плечами. Его работа — бесконечная шахматная партия. Он играет ее с разными партнерами. Главное — замысел, комбинация. Главное — результат партии. Разве важно, кто и как гибнет в этой игре.
Раух не был трусом, он спокойно относился к крови и смерти. Он отлично знал цену каждому неправильному ходу, поэтому всегда старался иметь в запасе хотя бы три. А как бы он добивался этого какая разница! Разведка не Армия спасения.
В тридцать лет он был оберштурмфюрером и имел Железный крест второго класса. Конечно, немного. Но на самом деле он имел гораздо большее: в картотеке СД его личное дело стояло на особой полке, там, где хранились дела лучших контрразведчиков.
Отто приехал утром, переоделся в парадный мундир и стал ждать. Ждать вызова. Но телефон молчал. Молчал весь день, вечер. Около полуночи Раух позволил себе задремать в кресле. И вот надо же, такой идиотский сон. Он начал расстегивать портупею, вальтер уже основательно намял ему бок.
Телефон звякнул и подавился звонком.
— Оберштурмфюрер! Докладывает унтершарфюрер Лескер! Машина у подъезда. Раух затянул ремень. Последний раз взглянул на себя в зеркало. Мундир сидел как перчатка, ни одной складки. Он рванул с вешалки кожаное пальто и вышел.
Шеф заметно пополнел. Брюшко яичком выпирало из-под пояса портупеи. Но привычки остались прежними. Все так же курил французские сигареты «Капораль», все так же собирал японские четки. Без мундира шеф был похож на адвоката или врача со средней практикой. Шеф смертельно не любил ничего военного, мундир надевал редко и чувствовал себя в нем крайне неловко. Раух не знал, как с другими, но с ним он был домашне приветлив. Угощал тягучим дорогим измирским ликером. Злые языки поговаривали, что в Турции шеф специально держит лишнего офицера, который и снабжает его им.
— Вы знаете, Отто, как мне не хочется отпускать вас из Берлина, особенно в Россию, но что поделаешь. У меня нет более опытного офицера. Я очень ценю ваш ум, и мне, право, жаль растрачивать его на одиночные акции. Но вчера меня вызывал рейхсфюрер. Вы понимаете, Отто… Да сидите, сидите. Рейхсфюрер передал, что он очень доволен вами. Рейхсфюрер передал, что за Югославию вы награждены Золотым немецким крестом и вам присвоено звание гауптштурмфюрера.
Отто вскочил и щелкнул каблуками, выкинул правую руку.
— Хайль Гитлер!
— Хайль, — лениво отмахнулся шеф, сидите же, сидите.
Он разлил ликер. Аккуратно отхлебнул из маленькой серебряной рюмки.
— Теперь к делу. В этой папке план операции. Условное название ее «Ночь». Ознакомьтесь с ней, подумайте и доложите мне свои соображения. Для этой щекотливой акции абвер дал нам надежного человека. Он знает русский лучше, чем их Пушкин, был в Москве, бежал из НКВД. Проверен. Исполнителен, умен, смел.
Шеф надавил на кнопку звонка. На пороге вытянулся адъютант.
— Просите.
— Слушаюсь, бригаденфюрер!
Шеф поморщился.
— Ах, Отто, контрразведка — это тишина. При чем здесь грохот каблуков…
Он не успел закончить фразу. Дверь распахнулась, на пороге вытянулся обер-лейтенант.
— Знакомьтесь. Гауптштурмфюрер Раух, обер-лейтенант Франк.
Раух крепко сжал руку будущего напарника. Тот ответил так же крепко, по-мужски.
«Сильный, красивый. Вот только шрам на щеке немного портит, — подумал Раух.
— Ступайте, господа, Вам покажут комнату для работы. Завтра в двенадцать я выслушаю ваши соображения.
Пропустив Франка вперед, Отто медленно пошел к двери. Ему не хотелось уходить из этой комнаты, пахнущей крепким табаком и сладким турецким ликером.
Саперы пришли часов в одиннадцать. Два сержанта и командир взвода, пожилой лейтенант с опухшим лицом. Они скинули автоматы, уселись на нары.
— Ты что такой злой, Воронцов? — Емельянов потащил из планшетки карту.
— А ты покидай всю ночь землю, а потом ползи горшки снимать, тогда узнаешь. Ну, давай показывай, где проходы делать.
Офицеры наклонились над картой. Зина из угла видела, как недовольно морщился саперный лейтенант. Ей было жаль этих измученных до последней крайности ребят, которые весь день без отдыха долбят мерзлую землю, а ночью ползут на нейтралку снимать или ставить мины.
— Ну, дело ясное, — лейтенант встал, перекинул кобуру за спину, — проход сделаем. Пошли, ребята.
Саперы ушли, трое измученных, недовольных, уставших от войны.
— Жалко мне их, — вздохнула Зина.
— Жалко… — Емельянов скинул полушубок. — А мне, думаешь, нет? Всех жалко, Зина. Тебя тоже, ведь идешь не на экскурсию. Ты отдохни пока, поспи. Еще часа два у нас есть.
Зина прилегла на нары. Закрыла глаза.
Печка в землянке раскалилась докрасна. По стенам побежали струйки воды. Было душно и тепло. Она сняла платок, расстегнула пальто. Перед глазами плыли пористые махорочные облака, печка, стол, дремавший Емельянов. Зина вздохнула глубоко, по-детски и провалилась в темноту.
Ей снилась станция. Огромный, гулкий перрон. Мимо шли поезда. Бесшумно, без гудков и стука. Она знала, что сейчас придет ее поезд. Но она не могла больше ждать, она засыпала.
Кто-то сильно тряхнул ее за плечо.
— Что, поезд?
Какой поезд? — усмехнулся Емельянов. — Мирные сны видишь. Пора.
Метель кончилась. Ветер разогнал тучи. В небе повисла луна. Светила нагло и ярко, словно фонарь.
— Вот тебе и на, — Емельянов выругался сквозь зубы, — иллюминация.
… Впереди полз сапер, за ним Зина и Емельянов. Где-то на левом фланге лопнула ракета. И сразу же ожил фронт. Светящиеся красновато-оранжевые следы трассирующих пуль, будто кто-то огненным грифелем чертил на черной доске неба.
«Отвлекают, подумала Зина. Специально имитируют атаку на левом фланге».
Она не помнила, сколько ползла. Десять минут или час? Таял на губах снег, как безвкусное эскимо, да мелькали впереди валенки сапера. Внезапно они оказались у самого лица. Зина подняла голову. Впереди был лес.
Она долго слушала, как скрипит снег. Емельянов и сапер уползли. Зина осталась одна. Наедине с тишиной, наедине с лесом, тревожным и тихим, наедине с луной, повисшей в небе.
Здесь, у первых деревьев, она прощалась с Зиной Галицыной. Не было имени, не было прошлого. Была легенда. В лес вошла Надежда Филатова, бывшая медсестра Кимрской железнодорожной больницы. А где-то в глубине ее сердца, души, там, где еще жило старое имя, пульсировала, пульсировала память! «Запомни, запомни: деревня Мезиново, седьмой дом от леса, Герасим Иванович Терещенко. Запомни, запомни: «У вас нет продажной рыбки», — «Свежей нет, хотите соленую?»
Вот он, первый шаг. Шаг во вражеский тыл. Теперь ты разведчица. Теперь у тебя есть только легенда, пароли и отзывы. У тебя есть задание. Прошлое осталось за линией фронта. А теперь иди и не бойся.
Полицай был нахален и смел. Разведчики из отряда Зуева давно уже не видели такого бравого вояку. Шутка сказать, один зашел так глубоко в лес. Лес, который во всех фельдкомендатурах пользовался репутацией партизанского.
— Отчаянной жизни мужик, — шепнул напарнику Борис Соколов, — может, ловушка? — Да нет, вроде один.
— И прет, главное, точно на базу, хоть бы свернул разок.
Полицаю было жарко. Он расстегнул полушубок, перекинул за спину тяжелую кобуру. Попробуй пройди пять километров по сугробам. Он остановился в трех шагах от дозора, достал зеленую пачку немецких сигарет «Юно», чиркнул зажигалкой.
Борис толкнул напарника: «Пора».
Полицай обернулся на хруст веток, кинул руку за спину и… мягко осел на снег — Борис точно, с правой рубанул его по челюсти.
— Вставай, вставай, паскуда, — Соколов толкнул ногой полицая, — нечего лежать.
Тот медленно начал подниматься.
— Озверел? Живых людей бить. Скулу своротил, паршивец. Я же тебе в отцы гожусь.
— Да я бы такого папашу… Хватит базарить, марш в отряд. — Борис ткнул полицая стволом автомата.
— Ты руки не распускай, сопляк, а то я тебя. — И полицай поднял здоровый кулачище.
— Иди, — побелел Борис, — иди лучше, а то в снегу закопаю, сволочь!
— Тебя Зуев закопает…
— Ишь ты, гад, и Зуева знаешь! А ну пошел!
Полицай, проваливаясь в сугробы, медленно зашагал в глубь леса.
У командирской землянки Борис застегнул полушубок, поправил шапку.
— Подожди, доложу, — бросил он напарнику.
Через минуту дверь землянки приоткрылась.