Эдуард Хруцкий – Девушка из города башмачников (страница 11)
— Я тоже…
Она осторожно, стараясь не упасть, начала спускаться в овраг. Город пропал, только остов водокачки уперся в зимнее пасмурное небо. Она шла мимо мусорных куч, мимо поваленных заборов и обгорелых или сожженных дотла домов. Шла осторожно, словно хотела втиснуться в стены. Прохожих почти не было. Только раз попался ей навстречу старик в рваном ватнике.
Как же отыскать Первомайскую улицу, нареченную ныне Вермахтштрассе? В голове бился голос Симонова: «Запомни, ты должна вести себя как местная, ни у кого ничего не спрашивай. Выйдешь на площадь, пойдешь по Берлинштрассе, повернешь на Спасскую, и второй поворот налево.
Вот она, площадь. Обыкновенная, такая же, как у сотен других маленьких городков, — разбитые кирпичные лабазы, двухэтажный дом, в котором раньше, видимо, был горисполком. На угловом доме табличка «Берлинштрассе…
«Значит, теперь на Спасскую, а там…»
— Хальт!
Сзади трое. Шинели мышиного цвета, на груди полумесяцами бляхи, руки на автоматах. «Военные жандармы». На секунду, только на одну секунду стало жарко, кровь прилила к лицу.
— Аусвайс, — рявкнул один из жандармов, видимо старший.
Медленно, стараясь сдержать дрожь в руках, расстегнула пальто, достала платок, развязала, показала паспорт и пропуск.
Жандарм медленно рассматривал документы. Уж слишком медленно и внимательно. А сердце отсчитывало секунды. Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!
Наконец он закрыл паспорт, протянул Зине.
— Ber!
По-поросячьи завизжал снег под тремя парами сапог. Зина оглянулась. Они шли уверенно, твердо, как хозяева. Эх, сейчас бы из автомата, длинно, по этим широким спинам, перетянутым ремнями…
Второй поворот налево. Дом номер шесть. Вывеска, написанная плохой масляной краской. «Починка велосипедов, примусов, замков». Стрелка, указывающая на истертые кирпичные ступеньки. Дверь, обитая клеенкой, торчащие клочья войлока. Звякнул колокольчик над дверью. Маленькая комната без окон, гора металлического хлама. В углах горят три керосиновые лампы. Из-за верстака поднимается невысокий старичок. Седенький, глазки быстрые, бородка реденькая.
«Ой, на дьячка похож. Неужели не тот?»
— Здравствуйте.
— Здравствуй, девушка.
— Мне бы Афанасия Никитича.
— Я Афанасий Никитич буду, проходи, садись.
Зина села на испачканный ржавчиной табурет. Старичок молчал, только смотрел на нее цепко, изучающе.
— Чем могу полезен быть? Может, ремонт какой?
— Я, Афанасий Никитич, от вашей тетушки. Она просила передать вам «Днепр-5».
— Значит, «Днепр-5», говоришь? Долго же тетушка привета не передавала. Ну как там, дочка?
— Хорошо все. Скоро наступать начнут, совсем скоро.
— Ну, дай-то бог. Вот что, дочка, на… — Афанасий Никитич протянул Зине маленькую капсулу, — на, там разберут. Только ты ее донеси, слышишь, донеси. Важно это очень.
— Донесу, — Зина протянула руку, — счастливо.
— Тебе счастливо, дочка. А другой раз придешь, неси примус или керосинку какую, поняла?
— Поняла, улыбнулась Зина.
Через час она без приключений добралась до леса.
— Ах, Зина, — обрадованно улыбнулся Володя, — поморозила ты меня совсем опять. Зина посмотрела на него и внезапно расхохоталась звонко и радостно.
Ее взяли у вокзала. Подошли двое, один молча, не глядя, сунул в карман ее документы, второй толкнул в спину.
— Ber!
«Все», — оборвалось где-то под самым сердцем. Почему-то ей стало жарко. Так жарко, словно на улице по крайней мере апрель.
Она шла мимо домов, мимо лабазов на базарной площади. А сзади шла ее смерть, скрипела снегом под сапогами, дымила вонючей сигаретой.
«Вот ты и попалась. Бежать? Да куда побежишь? Сзади немец с пистолетом, на каждом углу полицаи. Только спокойнее, только спокойнее!»
Вот здание гестапо. Замерло сердце. Неужели сюда? Из гестапо не выходил живой никто. Прямо к дверям ведет протоптанная в снегу дорожка. Еще несколько шагов. Раз, два. Три. Четыре. Все.
— Веr!
И опять толкнул немец в спину. Нет, ведут не в гестапо. Так куда же? Ну все равно. Лишь бы не сюда.
Ее привели в комендатуру, заперли в подвале. Как мучительно долго тянется время. В темной бетонной клетушке темнота. Воздух сырой, затхлый. Зина ощупала скользкие от слизи стены. Нет, не выбраться из каменного мешка. Темнота. Мучительная, страшная! А за дверью неизвестность. Ну ничего. Соберись, подумай. Она снова прошла весь свой путь от леса до вокзала. Все правильно, никаких ошибок. Документы у нее надежные. Может быть, провокатор выдал? Нет, этого не может быть. Даже в отряде никто, кроме начальника разведки и Володи, не знает, куда она пошла. Так в чем же дело? Темнота. И неизвестность за дверью.
Где-то совсем рядом капала вода. Если закрыть глаза и не думать о том, где сейчас находишься, может показаться, будто только-только отгрохотал весенний малый дождь и капли, стекая с водостока, глухо плюхаются в большую деревянную бочку, поставленную специально для дождевой воды. Маленькой она очень любила ее пить. Ей казалось, что в дождевой воде свежесть облаков и яркость солнца.
Как давно это было!.. А рядом с бочкой лавочка. Ее сделал Димка, и вечерами они сидели на ней, тесно прижавшись друг к другу. Все-таки самый лучший город на свете Талдом. Он зеленый, приземистый, тихий. Особенно летом, когда над ним висит звенящее знойное марево. Увидит ли она Талдом? Нет, не нужно думать об этом. Еще ничего не известно.
Почему ей так жарко? От волнения? Здесь влажно и жарко, и вода капает. Наверное, это не кладовая. Здесь раньше был душ.
А в Дубне вода зеленая-зеленая. Это от деревьев. Какие мысли глупые лезут! И вдруг она совершенно отчетливо поняла, что случилось непоправимое. В любую минуту распахнется дверь, и шагнет она навстречу своей смерти. А какая она будет, ее смерть? Легкая — выведут к оврагу, и поставит пистолетный ствол точку в конце ее жизни, или пытать будут, мучить? А как она поведет себя? Ведь смерть все-таки. Нет, они не увидят ее страха. Умереть надо молча и гордо. И вдруг ей стало мучительно жаль себя. И глаза стали мокрыми…
За дверью шаги растоптали тишину. Скрипнул заржавевший запор. Тусклый свет, вползший в дверь, показался ослепительно ярким. Она зажмурилась.
— Выходи, — дыхнул перегаром голос.
Она открыла глаза. Они привыкали к свету постепенно, а когда привыкли, то Зина заметила, что зрение ее стало намного зорче, чем раньше. Она теперь замечала крохотные, совсем незаметные вещи. Нет, не вещи даже, а просто штрихи, на которые раньше никогда бы не обратила внимания.
И все увиденные мелочи, будь то растоптанный окурок или едва уловимая щербатина стены, казались ей прекрасными. Прекрасным казался и свет лампы, затянутой паутиной и загаженной мухами, и выбитые ступеньки, и коридор, пахнущий сортиром и карболкой и тем специфическим запахом казенных присутствий, который невозможно ничем вытравить. Все это казалось прекрасным и необычайным потому, что все это: и коридор, и стены, и лампочку — она видела последний раз.
Вот та самая дверь, за которой решится ее судьба.
Комната, стол. За столом маленький человечек с рысьими глазами, в обсыпанном перхотью пиджаке. А за его спиной огромный, в три цвета плакат. Немецкая семья ужинает; папа в жилетке, морда лоснится, мама с затейливой прической, дочка в коричневой формочке, сын-солдат (видимо, в отпуске) и улыбающаяся курносая румяная девушка в русском национальном костюме. Стол от еды ломится. А внизу аршинными буквами: «Мама, мама! Я очень довольна, живу в немецкой семье как родная….
— Не реви, дура! — взвизгнул человечек. — Радуйся, в Германию поедешь. Жить станешь, как люди.
И сразу обмякли ноги. Горячая радость припала к сердцу. Вот в чем дело, ну мы еще посмотрим.
Ее вытолкали во двор. Там уже было сотни две девушек.
Немцы, нещадно ругаясь, строили их в колонну по четыре. Слышались глухие удары прикладов, плач.
— Пошел, — раздалась команда где-то в голове колонны, конвой вывел их на улицу. Шли молча, только всхлипывали девушки да тявкали овчарки по сторонам колонны.
На вокзале у разбитого и наспех залатанного досками перрона товарный поезд. На площадках охрана, на крыше пулемет.
Их начали рассовывать по вагонам. Зине повезло — в ее вагоне было сравнительно свободно. Видимо, немцы «укомплектуют» его на следующей остановке.
Она села на пол. Под потолком тускло горел огарок, везде темные силуэты людей. Зина чисто автоматически пошарила по полу. Что такое? Одна из досок немного отходила. Зина просунула руку, еще не понимая зачем. Решение пришло позже. Она даже не поверила своему счастью.
Поезд тронулся. Тогда Зина стала на колени и потянула доску на себя. Нет, одной не справиться.
— Девушки, помогите!
Теперь уже десяток рук, обдирая ногти, тянули доску. Она медленно начала поддаваться. Скрип оторванной доски показался оглушительным. Они замерли.
— Надо еще одну оторвать. Узко очень, — сказал кто-то.
Теперь весь вагон тянул проклятую доску.
Под ногами клубилась морозная мгла. Ветер вталкивал в вагон грохот колес.
— Нужно спиной к ходу поезда, — сказала одна из девушек. — Кто первый?
Зина села, опустила ноги в отверстие. Еще, еще немного. Внезапно ее рвануло, потащило по земле, она больно ударилась головой о что-то жесткое. И прежде чем потерять сознание, подумала: «Лишь бы не был опущен крюк у последнего вагона». Очнулась она от холода. Поезд давно ушел. Ветер раскачивал в вышине огромные звезды. Она перевернулась на бок, опираясь руками о землю, встала. Пошатываясь, сделала первые шаги, поскользнулась и покатилась под откос, в глубокий снег.