Эдуард Асадов – Когда стихи улыбаются (страница 24)

С горя нельзя даже удавиться, Мы же – бессмертные. Вот беда! – Простите, – сказал я, – чем так вот маяться, Нельзя ли на отдых! Ведь вы уж дед! – Э, милый! Кто с этим сейчас считается?! У нас на пенсию полагается Не раньше, чем после трех тысяч лет. Где вечно сидел домовой? В тепле. А тут вот изволь наниматься лешим, Чтоб выть, словно филин, в пустом дупле Да ведьм непотребностью всякой тешить. То мокни всю ночь на сучке в грозу, То прыгай в мороз под еловой шапкой. — И крякнув, он бурой мохнатой лапкой Сурово смахнул со щеки слезу. – Ведь я бы сгодился еще, гляди. А жить хоть за шкафом могу, хоть в валенке. — И был он такой огорченно-маленький, Что просто душа занялась в груди. – Да, да! – закричал я. – Я вас прошу! И будьте хранителем ярких красок. Да я же без вас ни волшебных сказок, Ни песен душевных не напишу! Он важно сказал, просияв: – Идет! — Затем, бородою взмахнув, как шарфом, Взлетел и исчез, растворясь, за шкафом. И все! И теперь у меня живет.

Долголетие

Как-то раз появилась в центральной газете Небольшая заметка, а рядом портрет Старика дагестанца, что прожил на свете Ровно сто шестьдесят жизнерадостных лет! А затем в тот заоблачный край поднялся Из ученых Москвы выездной совет, Чтобы выяснить, чем этот дед питался, Сколько спал, как работал и развлекался И знавал ли какие пороки дед? Он сидел перед саклей в густом саду, Черной буркой окутав сухие плечи: – Да, конечно, я всякую ел еду. Мясо? Нет! Мясо – несколько раз в году. Чаще фрукты, лаваш или сыр овечий. Да, курил. Впрочем, бросил лет сто назад. Пил? А как же! Иначе бы умер сразу. Нет, женился не часто… Четыре раза… Даже сам своей скромности был не рад! Ну, случались и мелочи иногда… Был джигитом. А впрочем, не только был. — Он расправил усы, велики года, Но джигит и сейчас еще хоть куда, Не растратил горячих душевных сил. – Мне таких еще жарких улыбок хочется, Как мальчишке, которому шестьдесят! — И при этом так глянул на переводчицу, Что, смутясь, та на миг отошла назад. – Жаль, вот внуки немного меня тревожат. Вон Джафар – молодой, а кряхтит, как дед. Стыдно молвить, на яблоню влезть не может, А всего ведь каких-то сто десять лет! В чем секрет долголетья такого, в чем? В пище, воздухе или особых генах? И, вернувшись в Москву, за большим столом, Долго спорил совет в институтских стенах. Только как же мне хочется им сказать, Даже если в том споре паду бесславно я: