Эдна Фербер – Большущий (страница 54)
– Ничего, – устало сказал Дирк. – Думаю, я вас понял.
Он сел и посмотрел на свои руки – красивые, сильные руки без шрамов. Вдруг ему невольно вспомнились другие руки – руки его матери – с распухшими суставами и грубой кожей, выразительные руки, по которым можно прочесть всю ее жизнь. Шрамы. Да, на них были шрамы.
– Послушайте, Даллас, я подумал, что, если я вернусь в «Холлис и Спрейг» и начну все сначала с зарплатой сорок долларов в неделю, может, тогда…
– Не надо.
Генерал Гоге и Рульф Пол уже пробыли в Чикаго один вечер и половину дня. Дирк еще их не видел – собирался встретиться с ними вечером на ужине у Паулы. Ему было любопытно познакомиться с Полом, а воин его не особенно интересовал. Несчастному и неприкаянному Дирку захотелось увидеть Даллас (он признавал это с горечью), поэтому он зашел к ней в студию в неурочный час, почти сразу после обеда, и услышал веселые голоса и смех. Почему она не может хотя бы иногда работать в одиночестве, без этого сборища!
Даллас в испачканном краской рабочем халате и потертых детских тапочках принимала сбежавших от чикагского общества двух путешественников – генерала Эмиля Гоге и Рульфа Пола. Было заметно, что все трое получают от общения огромное удовольствие. Она представила им Дирка между делом, как будто присутствие этих людей в студии было естественно и ожидаемо, что, судя по всему, вполне соответствовало действительности. Дирку, впрочем, она никогда о них не говорила.
Однако сейчас:
– Познакомьтесь: Дирк де Йонг – генерал Эмиль Гоге. Мы участвовали в одной кампании во Франции. А это Рульф Пол. Да, было дело, правда, Рульф?
Генерал Эмиль Гоге вежливо поклонился, но в его глазах блестел веселый огонек. Он явно наслаждался беседой с Даллас. Смуглое лицо Рульфа Пола озарилось таким светом радостного удивления, что сам он весь переменился. Бросившись к Дирку, он схватил его за руку:
– Дирк де Йонг! Не может быть! А теперь скажите, разве вы меня не знаете? Я Рульф Пол!
– Конечно, я вас знаю, – ответил Дирк.
– Ах нет, я о другом. Я тот… Мы были знакомы, когда вы были совсем маленький. Вы сынишка Селины, так ведь? Моей Селины! Я сегодня к ней собираюсь. Я здесь и ради нее тоже. Подумать только! Я…
Он говорил, смеясь и захлебываясь, как мальчик. Даллас, довольная, широко улыбалась.
– Они удрали, – объяснила она Дирку, – несмотря на организованную для них сегодня обширную программу. Ума не приложу, почему французы считаются вежливыми кавалерами. Генерал – безнадежный мужлан. Правда, генерал? И до смерти боится женщин. Он единственный французский генерал, который в плену взялся учить английский язык.
Генерал Гоге закивал изо всех сил и захохотал.
– А вы чем занимаетесь? – обратился он к Дирку на слишком правильном английском. – Вы тоже художник?
– Нет, – ответил Дирк, – я не художник.
– Кто же тогда?
– Э-э… занимаюсь облигациями. То есть банковским делом. Облигациями.
– О да! – учтиво откликнулся генерал. – Облигациями. Хорошее дело – облигации. Мы, французы, их очень любим. И к американским относимся с большим уважением. Это я про нас, французов.
Он кивнул и с тем же блеском в глазах снова повернулся к Даллас.
– Мы все поедем, – объявила Даллас и побежала в тесную маленькую спальню, куда вела дверь прямо из студии.
Это было несколько чересчур.
– Куда поедем? – спросил Дирк.
Генерал тоже, казалось, пришел в замешательство.
– Мы все придумали, – с радостью объяснил Рульф. – Едем к вашей маме. Вы тоже с нами, да? Вы просто должны!
– Едем? – включился в разговор генерал. – И куда же? Я думал, мы тут спокойно посидим. Здесь так хорошо. Никаких комитетов по нашему приему, – тоскливо протянул он.
Рульф стал рассказывать подробнее:
– Мама мистера де Йонга – фермерша. Помните, на корабле я вам про нее рассказывал. Она так помогла мне, когда я был ребенком! Это она первая рассказала мне, что такое красота. Удивительная женщина! Выращивает овощи.
– Ах, ферма! Ну да! Я ведь тоже фермер. Так едем?
Он вновь потряс руку Дирка. И впервые взглянул на него с интересом.
– Конечно, я поеду. А мама знает, что вы к ней собрались? Она надеялась с вами увидеться, но думала – вы теперь такой известный…
– Подождите, пока я расскажу ей про тот день, когда оказался в Париже с пятью франками в кармане. Нет, она не знает о нашем приезде, но она ведь сейчас там, на ферме? У меня такое чувство, что она все такая же и обязательно там будет. Ведь правда?
– Она точно будет.
Ранней весной дел на ферме всегда невпроворот.
Даллас вышла из спальни в длинном пальто и новой весенней шляпе. Она помахала рукой верной Гилде Хэнан:
– Скажите всем, кто будет меня спрашивать, что я ушла, повинуясь зову весны. Если придет мальчик за рекламой маски для лица, скажите ему, что срок сдачи – завтра.
Они спустились по лестнице и умчались в мощном автомобиле, который, как оказалось, был предоставлен путешественникам. Через центр Чикаго, по Мичиган-авеню, на юг. Чикаго, в апреле нередко пасмурный и серый, сегодня нарядился в золотисто-голубое. Воздух был холодный, но под этой суровостью веяло надеждой на скорое тепло. Даллас и Пол увлеклись парижскими планами и воспоминаниями.
– А ты помнишь, как мы… у нас на всех было всего семь франков, а обед стоил… так, значит, ты точно приедешь в июне… маслом… говорю тебе, ты способная… ты станешь большим художником, Даллас… не забывай, что сказал Вибре… учиться… работать…
Дирк страдал. Он показывал достопримечательности генералу Гоге. Двадцать миль бульвара. Система парков. Самые красивые в стране. Гранд-бульвар. Дрексел-бульвар. Джексон-парк. Центральная железная дорога Иллинойса. Ужасные поезда, это правда, но их скоро электрифицируют. Понимаете, они будут ездить на электричестве. И тогда уже вокруг не будет столько гари. Холстед-стрит. Самая длинная улица в мире. И генерал отзывался вежливо:
– Ах, вот как! Да-да. Понимаю. Очень интересно.
Богатый чернозем Верхней Прерии. Еле-еле проклевываются свежие, зеленые росточки. Теплицы. Ферма. Ферма очень аккуратная и ухоженная. Белый дом с зелеными ставнями (мечта Селины сбылась) улыбался им сквозь ивы, на которых заботами ранней и влажной весны уже набухли видные сквозь дымку почки.
– Но мне казалось, вы говорили, что ферма небольшая! – воскликнул генерал Гоге, когда они вылезли из машины.
Он оглядел раскинувшиеся поля.
– Она и есть маленькая, – уверил его Дирк. – Всего около сорока акров.
– Это для вас, американцев. На маленьких полях сажаем мы, французы. У нас не хватает земли. Какая же у вас огромная страна!
Он взмахнул правой рукой. Чувствовалось, что, если бы левый рукав не был пуст, он широко раскинул бы обе руки.
В тихом чистом доме Селины не оказалось. На веранде и в саду тоже. Из кухни вышла Мена Брас, флегматичная, невозмутимая. Миссис де Йонг в поле. Она ее позовет. Для этого Мена сняла с крюка на стене рожок и громко прогудела в него три раза, потом еще три. Мена стояла в дверях кухни, повернувшись в сторону полей, и с каждым разом ее раскрасневшиеся щеки раздувались вовсю.
– Она услышит и придет, – уверила их Мена и вернулась к работе.
Гости вышли на веранду и стали ждать Селину. Она была на западном шестнадцатом участке – том самом, некогда неплодородном, глинистом и полузатопленном. Дирку стало немного неловко и вместе с тем стыдно своей неловкости.
Но вот на фоне солнца, неба и полей они увидели направляющуюся к ним маленькую темную фигурку. Селина шла быстро, ступая, однако, тяжело, потому что почва липла к ногам. Все четверо стояли и смотрели на нее. Когда она подошла чуть ближе, они заметили, что ее темная юбка заколота над щиколотками, чтобы не запачкалась во влажной весенней земле. Но все равно по подолу виднелись пятна грязи. Плотная кофта грубой вязки на стройном, изящном теле была наглухо застегнута. На голове – поношенная мягкая черная шляпа. Ноги в удобных сапогах с широкими носами она поднимала высоко над лепившейся землей. Селина сняла шляпу и, держа ее немного сбоку, прикрывала от солнца глаза. На легком весеннем ветерке ее волосы чуть разметались. Щеки порозовели. Теперь она уже шла по тропинке. И могла различить их лица. Увидев Дирка, она улыбнулась и помахала ему рукой. Ее взгляд с интересом перешел на других – на бородатого человека в форме, высокую девушку, мужчину со смуглым, живым лицом. Вдруг она остановилась и схватилась за сердце, словно оно собиралось выскочить из груди. Ее рот полуоткрылся, глаза стали огромными. Когда Рульф ринулся вперед, она, как юная девушка, пробежала несколько шагов навстречу. И он обнял ее тоненькую фигурку в испачканной юбке, грубой серой кофте и поношенной старой шляпе.
Они пили чай в гостиной, и Даллас поахала, отметив красоту покрытого глазурью голландского сервиза. Селина принимала их с блеском, словно сама была в шелках и кружевах. С генералом они подружились с самого начала, обнаружив общий интерес к выращиванию спаржи.
– Но какой толщины? – спрашивал он, ибо у него на ферме в Бретани тоже были любимые грядки со спаржей. – Какой толщины у основания?
Селина сложила в кружок большой и указательный пальцы. Генерал застонал от зависти и отчаяния. С ним, с генералом, было очень легко. Он с удовольствием поглощал чай с кексами и глазами давал понять Селине, какая она чудесная хозяйка. А она, как девочка, краснела и смеялась, и на ее щеках играли ямочки. Но Селина все время поворачивалась к Рульфу, на Рульфа смотрели ее глаза. Рядом с ним она пребывала в молчании, когда другие говорили. Как будто это он был ее единственным сыном и этот сын приехал домой. Ее красивое лицо светилось. Сидя рядом с Дирком, Даллас тихо сказала: