Эдна Фербер – Большущий (страница 37)
Дирка приняли в братство. Он всем сразу понравился. Раз или два Селина спрашивала: «Почему бы тебе снова не пригласить к нам эту милую Мэтти? Такая симпатичная девушка – скорее даже женщина. Но когда была здесь, она казалась такой молодой и веселой, правда? И к тому же очень умная. Из нее выйдет толк. Вот увидишь. Пригласи ее на следующие выходные, а?» Дирк топтался, откашливался и отворачивался.
«Ох, не знаю. Давно ее не видел. Наверное, она теперь общается с другими ребятами. Или еще что-нибудь».
Он старался не думать о своем поступке, потому что ему было по-настоящему стыдно. Ужасно стыдно. И тогда, спрятав подальше свой стыд, он сказал себе: «Ну и ладно!» Прошел месяц, и Селина опять предложила:
– Хорошо бы ты пригласил Мэтти на ужин в День благодарения. Если только она не уезжает домой, в чем я сомневаюсь. У нас будет индейка, тыквенный пирог и все, что положено. Ей понравится.
– Мэтти?
Он уже забыл ее имя.
– Да, конечно. Я ошиблась? Мэтти Швенгауэр?
– Ах, ее. Э-э-э… знаешь, я в последнее время с ней совсем не вижусь.
– О Дирк, неужели ты поссорился с этой милой девушкой?
Дирк решил объясниться:
– Послушай, мама. В университете много разных групп, понимаешь? И Мэтти ни одной из них не принадлежит. Тебе не понять, но дело обстоит именно так. Она… умная, веселая и вообще… но она сама по себе. Дружба с такой девушкой ничего не дает. К тому же, если задуматься, она не девушка, а женщина средних лет.
– Ничего не дает? – голос Селины звучал холодно и ровно. Когда глаза сына забегали, она продолжила: – Так вот, Дирк де Йонг, Мэтти Швенгауэр – одна из причин, по которой я отправила тебя в университет. Это то, что я считаю частью университетского образования. Из самых обычных разговоров с Мэтти ты можешь почерпнуть важные вещи. Я вовсе не хочу сказать, что ты не должен предпочитать ей хорошеньких молодых девушек твоего возраста – пожалуйста, общайся с ними! Будет странно, если ты этого не сделаешь. Но Мэтти… Мэтти – это жизнь. Помнишь ее рассказ про то, как она мыла посуду в кошерном ресторане на Двенадцатой улице? Хозяин одалживал тарелки и приборы на проведение ирландских и итальянских свадеб в их районе. Там преспокойно ели свинину и бог знает что еще, а на следующий день он снова подавал своим посетителям кошерную еду на этих самых тарелках.
Да, Дирк помнил. Селина написала Мэтти и пригласила ее к ним на ферму на День благодарения. Мэтти поблагодарила, но отказалась. «Я всегда буду вспоминать Вас с любовью», – написала она в ответном письме.
В первый год учебы Дирку не довелось ощутить прелесть неофициальных задушевных и доброжелательных бесед у камина в уставленном книжными стеллажами кабинете профессора, чья мудрость основывалась на сочетании классических знаний и современного подхода, чем и вдохновляла слушателей. В аудиториях Мидуэста профессора читали лекции, как читали на протяжении последних десяти или двадцати лет и как будут продолжать их читать, пока смерть или решение попечителей не положат этому конец. А вот более молодые профессора и преподаватели в элегантных серых костюмах и ярких галстуках вели себя на занятиях подчеркнуто раскованно, в чем, правда, частенько перебарщивали. Их манеры почти не отличались от студенческих, они лихо вставляли в речь жаргонные словечки, что вызывало громкий смех юношей и восхищенное хихиканье девушек. Но таким молодым Дирк все же предпочитал старых педантов. Когда перед каким-нибудь университетским мероприятием молодым нужно было неофициально побеседовать со студентами, начинали они обычно так: «Слушайте-ка, ребята…» На танцевальных вечерах они с легкостью позволяли себе «закадрить» какую-нибудь хорошенькую студенточку.
Два предмета у Дирка вели профессора-женщины. Дамы были уже далеко не молоды, если не сказать старухи. Выглядели они иссохшими, только глаза на лице оставались живыми. Носили нечто неопределенное и темное, не то коричневое, не то тускло-серое. Безжизненные волосы. Длинные, костлявые и вялые руки. Перед их глазами прошло множество студенческих групп – одна за другой, одна за другой. Аудитория ненадолго наполнялась свежими и молодыми лицами, которые вскоре замещались другими свежими и молодыми лицами. Так белые значки-кружочки ненадолго возникают на грифельной доске, но вскоре стираются, чтобы освободить место другим белым значкам-кружочкам. Одна из этих женщин, старшая, могла неожиданно оживиться подобно тому, как в потухшем камине вдруг начинает мерцать огонек. Несмотря на убийственно-притупляющий эффект тридцатилетнего преподавания, она чудом сохранила чувство юмора и некий сарказм. У нее был острый критический ум, стесненный условностями университетского сообщества, и душа классической старой девы.
Слушая этих двух дам, Дирк нервничал и раздражался. Мисс Юфимия Холлингсвуд имела привычку выделять голосом каждый третий или пятый слог в своей речи, например: «Рассмо
Мисс Лодж, наоборот, мямлила. На подступах к слову она принималась мекать, что приводило слушателей в исступление: «Перед м-э-э-э… геометрической м-э-э-э… задачей… м-э-э-э…» Дирк беспокойно ерзал на стуле, его руки сами собой сжимались в кулаки. Он спасался тем, что следил за тенью от дубовой ветки за окном, падавшей на освещенную солнцем доску позади преподавательницы.
Ранней весной Дирк и Селина снова обсуждали его учебу, сидя дома в Верхней Прерии у камина. Пять лет назад Селине сложили камин, и ее любовь к нему граничила с огнепоклонством. Она всегда разжигала его зимними вечерами и в холодные весенние ночи. Если Дирка не было дома, она долго сидела у огня, после того как все усталые домочадцы уже уходили спать. У ее ног, растянувшись, лежал Пом, старая дворняга де Йонгов, и предавался в старости такому наслаждению, о каком в своей шелудивой юности не мог и мечтать. Жители Верхней Прерии, проезжая мимо их фермы после редкой вечеринки или направляясь в поздний час на рынок, видели на стене в комнате миссис де Йонг пляшущие розоватые отсветы огня и ощущали их ласковое тепло, хотя и осуждали хозяйку:
– У нее прекрасный нагреватель, а она все равно разжигает камин. Всегда вела себя странно. Одиноко ей, наверное, сидеть в компании собаки.
Они и представить себе не могли, сколько гостей – и старых, и новых – собиралось у камина Селины в эти зимние вечера. Там был Большущий, пухленький, перепачканный в земле малыш, который ползал и возился в поле, а его молодая мать, вытерев пот с лица, смотрела на него любящими глазами. Приходил и Дирк де Йонг десяти лет. И Симеон Пик, франтоватый, учтивый, ироничный, в начищенных до блеска ботинках и в сдвинутой чуть набок шляпе. За ним Первюс де Йонг, великан в голубой рубашке, с сильными и нежными руками, покрытыми золотистыми волосками. Фанни Давенпорт, кумир ее юности, являлась с поклонами и улыбкой, как и восхитительные создания из давних представлений-буфф в усыпанных блестками трико и корсажах. А рядом – совсем не похожая на них терпеливая и неутомимая Мартье Пол, которая останавливалась в дверях маленькой мастерской Рульфа, грея под передником озябшие руки. «Веселитесь, да? – с легкой завистью говорила она. – Вы и Рульф. Весело вам». И Рульф, смуглый, живой мальчик, не понимал, о чем она. Рульф – гений. Он приходил всегда. Нет, Селина де Йонг никогда не чувствовала себя одинокой у камина зимними вечерами.
Однажды прохладным вечером в начале апреля Селина сидела с Дирком у огня. Была суббота. В последнее время Дирк не всегда приезжал на ферму по выходным. Юджин и Паула Арнольд были дома в рождественские каникулы, и Джули Арнольд пригласила Дирка принять участие в веселых праздниках на Прери-авеню. Два раза он даже оставался там на выходные. После парчовой роскоши дома Арнольдов его спальня на ферме казалась ему практически голой. Селине искренне нравилось слушать хотя бы обрывочные рассказы сына об этих визитах; она представляла себя на его месте и получала почти столько же удовольствия, сколько он в реальной жизни, а быть может, и больше.
– А теперь расскажи, чем вас кормили, – просила она по-дружески, как ребенок. – Например, что вам подавали на ужин? Все было на высшем уровне? Джули говорит, у них теперь есть дворецкий. Вот это да! Жду не дождусь, что скажет по этому поводу Ог Хемпель.
Дирк расписывал матери великолепную жизнь Арнольдов, а она перебивала его, восклицая:
– Майонез! На фруктах! Ну мне бы такое, наверное, не понравилось. А тебе как? На следующей неделе, когда ты приедешь домой, я приготовлю. Возьму у Джули рецепт.
На следующей неделе он вряд ли приедет. Один из приятелей Арнольдов пригласил его к себе. Это на севере, у озера. И у того парня есть лодка.
– Это же замечательно! – воскликнула Селина после почти незаметной секундной паузы – паузы, вызванной паникой. – Я постараюсь не беспокоиться и не суетиться, как старая курица, каждую минуту представляя тебя на воде… Так, продолжай, Большущий. Сначала подали фрукты под майонезом, да? А суп какой?
Дирк был неразговорчив от природы, хотя в его молчании не чувствовалось ничего гнетущего. Немногословность он унаследовал от своих голландских предков. Но в тот раз он сделался более словоохотливым, чем обычно. «Паула… – это имя снова и снова всплывало в разговоре. – Паула… Паула… – И опять: – Паула…» Казалось, он сам не замечал этих повторов, но чуткое ухо Селины сразу же их уловило.