Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 39)

Остаток дня я провел как в полусне. Старался вдолбить себе, что ничего страшного не произойдет. Просто будет еще одна взбучка. Но я понимал, что это не будет просто обычная взбучка. И чем больше я об этом думал, тем яснее понимал это. Вся история с самого начала проходила у меня перед глазами как кинофильм: циничное приобретение средства, первая встреча с Алкивиадом на улице, первый урок и первое жульничество, жульнические процессии, фальшивые дрейфы, триумвират — подлый договор.

Почему я тогда не вмешался? Ведь это уже не имело отношения к средству.

Нет! Потом это уже не было жульничеством! Ведь мы и на самом деле любили Алкивиада. И процессии наши не были жульническими, и дрейфы не были фальшивыми. Мы были искателями правды…

Но тут мне пришло в голову, что если бы мы в самом деле любили Алкивиада, то обязаны были вывести его из заблуждения относительно наших знаний. И самое подлое свинство как раз и заключалось в том, что мы только делали вид, будто что-то знаем. Если бы мы не любили по-настоящему Алкивиада, то тогда это было бы просто шуткой, маленьким розыгрышем, а так — это было свинство. Засемпа не виноват. Он предупреждал, он не хотел, чтобы мы перегибали палку с этой любовью… предостерегал нас… Но я-то никому не мешал, сам слушал Алкивиада на уроках, любил его и все же не набрался смелости, чтобы сказать ему всю правду!

Дома я боялся, как бы старики чего-нибудь не заметили и не стали допытываться, что со мной происходит. Мне сейчас ни с кем не хотелось разговаривать. Поэтому я сказал, что сам возьму себе ужин и чтобы никто мне не мешал, потому что я готовлюсь к контрольной. Я думал, что не смогу заснуть, что вообще не смогу спать, но, должно быть, я был слишком измотан, потому что под конец все-таки заснул…

… Утром я принял решение. Я пойду к Алкивиаду и все ему расскажу. Предупрежу его. Пускай отменит экскурсию. Или пускай ему дадут кого-нибудь другого сопровождать малышей. Это будет большим ударом для старика, но все же лучше, если я ему скажу. Так будет честнее…

День выдался солнечный… За ночь на деревьях распустились все почки и зацвели примулы в сквере. В школе я обнаружил, что пришел не только я один.

Явились также Засемпа, Пендзель и Слабый. Алкивиад сразу позвал нас к себе. Он был весь какой-то праздничный и улыбался. Надел рубашку в оптимистическую горошину и — совершенно необычайная вещь! — выгладил брюки. Он уже совершенно не горбился.

— А почему вас только четверо? — спросил он.

— Остальные заболели, пан учитель. Он не очень удивился.

— Вашей удалой четверки для меня вполне достаточно, — сказал он. — Вы знаете предмет лучше всех. Мне известно, что все началось с вас. Вы первыми полюбили меня. Помните, как вы провожали меня в тот дождливый октябрьский день…

Итак, наступил решающий момент. Теперь я должен был ему во всем признаться, но голос почему-то меня не слушался. Я подтолкнул локтем Засемпу, но тот только усмехнулся в ответ.

— Ничего, не бойся, — прошептал он.

— Он, видишь ли, знает историю, — тихо добавил Пендзель. — Это он только делал вид.

— Засемпа, в самом деле?

— Да. Я все знаю и только делаю вид. Слабый тоже знает.

— Нет! Не разыгрывайте меня! — крикнул я. — Вы ничего не можете знать.

— Правильно, — признались они, — мы ничего не знаем, мы просто пошутили. Но зато у нас есть средство.

— Средство?

— Да, новое средство. Шекспир продал нам средство от экскурсий.

Я совершенно обалдел. Хотел было получить у них более подробные объяснения, но как раз в этот самый момент к нам с издевательской усмешечкой подошел Шекспир:

— Не бойтесь. Я вам все подскажу.

Нас вывели во двор. Там уже стояла целая группка этих щенков из Элка. Рядом с ними — Дир. По другую сторону — Жвачек. Значит, и он тоже. Кицкий злобно усмехнулся из окна. И не только он. Вся школа приглядывалась к нам из окон.

Шекспир многозначительно подмигнул десяти классникам.

Я это заметил.

— Он нас разыгрывает, — испуганно шепнул я Засемпе. — Это его месть! Не верь ему. Он сейчас подмигивал своим.

— Не бойся, — отозвался Засемпа. — Это у него просто нервный тик.

Я испуганно огляделся по сторонам. Любой ценой я хотел выиграть время.

— Может, мы сначала сыграем «Пробуждение Африки»? — предложил я Диру. — Ребята из Элка еще не видели этой пьесы.

Но в ту же самую минуту Шекспир шепнул что-то по секрету Диру на ухо, и Дир грозно глянул в мою сторону. Наверное, Шекспир рассказал, как мы его похищали… Теперь я уже точно знал, что он против нас. Я опять стал уговаривать Засемпу, что нам лучше было бы предупредить Алкивиада, но Засемпа не слушал моих уговоров. Он верил Шекспиру. Я обратился с тем же предложением к Пендзелю и Слабому, но и они только отшучивались и не хотели меня слушать. Тут я заметил, что они выносят Катона.

— Зачем вы его берете?

— Подарим эту рухлядь ребятам из Элка.

— Но ведь это же память.

— Лучше не иметь таких памятных вещей, — шепнули они. — Нужно убирать свидетелей преступления.

— Ты слишком много знаешь, старик, не правда ли? — И Пендзель щелкнул римлянина по облупленному носу.

— Но что на это скажет Алкивиад? — Я со страхом наблюдал за ними.

Но они вовсе не считались с этим.

Я понял, что могу рассчитывать только на собственные силы. Всю дорогу до автобусной остановки я раздумывал, что бы предпринять. Когда подъехал автобус, я сделал вид, что не могу в него влезть.

— У меня приступ, наверное, аппендицит! Колет в боку!

— Оставьте его, — сказал Жвачек. — Попросим милиционера вызвать к нему «скорую помощь». Мы не можем опаздывать из-за того, что у Чамчары аппендицит.

Как и следовало ожидать, Жвачека мне провести не удалось. Видя, что они готовы уехать без меня, я в последний момент все-таки вскочил на подножку.

Мы вышли на Медовой и отправились на Замковую площадь. Там уже было множество туристов с гидом.

— Что это за колонна? — спросил Дир, указывая на памятник Зигмунду. — Может быть, ты, Засемпа, объяснишь коллегам из Элка?

— Это Колонна Зигмунда, — ответил Засемпа.

— Которого Зигмунда?

Засемпа оглянулся на Шекспира. Шекспир приложил ладони ко рту и прошипел:

— Старого.

— Зигмунда Старого, — сказал Засемпа.

— То есть как это Старого? — усмехнулся Жвачек. — Почему ты говоришь Старого?

— Так ведь он же старый.

Я посмотрел на Алкивиада. Он еще ничего не понимал. Глядел широко раскрытыми глазами на Засемпу. Все вокруг принялись смеяться. Громче всех смеялись туристы с гидом. А ученики из Элка уже хватались за животы.

— А о Вазе ты слышал? — спросил директор.

— Да.

— И что ты можешь сказать?

— Она служит для фруктов, — услышал я предательский шепот Шекспира.

— Она служит для фруктов, — громко повторил Засемпа.

Алкивиад тяжело оперся о колонну. Дир со Жвачеком обменялись многозначительными взглядами.

— Может быть, тогда ты расскажешь коллегам из Элка, — Дир указал на Пендзелькевича, — что это за памятник виднеется там слева?

— Это Килинский.

— А за что ему поставили этот памятник?

— Потому что он сшил хорошие сапоги, — услышал я шепот Шекспира.

— Потому что он сшил хорошие сапоги, пан директор, — сказал Пендзель.

— Нет, мой дорогой, — процедил директор, — за хорошие сапоги у нас еще никому не поставили памятника. Хотя я и не пойму почему, а ведь стоило бы…

В таком случае, может быть, ты расскажешь о патроне наших друзей из Элка, о Коллонтае.

— Коллонтай? — Это, кажется, такой сорт мыла.