Эдмунд Бёрк – Консерваторы. Без либералов и революций (страница 6)

В этом реальном соперничестве, хотя не всегда ярко выраженном, между старыми земельными собственниками и новыми капиталистами преобладающая сила оказалась на стороне последних. Капитал по природе своей более способен к риску, и его обладатели более расположены к любого рода новым предприятиям. Поскольку сам капитал является новым приобретением, он естественно тяготеет к нововведениям. Можно сказать, что этот род собственности охотнее приходит к тем, кто стремится к переменам.

В это же время появилась группа людей, с которыми обладатели капитала поспешили заключить тесный и весьма примечательный союз: я имею в виду литературных политиков (или политических литераторов). Эти люди, подстегиваемые желанием выдвинуться, редко бывают противниками новшеств. После заката величия Людовика XIV они утратили поддержку двора и более не поощрялись ни регентом, ни наследником престола; и двор, изменив системе, которой следовал в течение всего этого блистательного, мишурного царствования, потерял для них свою привлекательность. Союз двух французских академий, а затем грандиозное предприятие по изданию Энциклопедии под руководством этих господ во многом способствовали их планам. Несколько лет тому назад эта литературная группа создала нечто вроде программы регулярного разрушения христианской религии. Они преследовали ее с невиданным доселе пылом, который можно сравнить разве что с пылом каких-нибудь религиозных фанатиков. Одержимые духом фанатичного прозелитизма, начиная с этого времени, они медленно, но неуклонно следовали политике, отвечающей их целям. То, чего им не удавалось сделать непосредственно и сразу, они осуществляли методами более медленными, подготавливая общественное мнение. Чтобы руководить общественным мнением, первым и необходимым шагом было установление владычества над теми, кто его создает. Их первой заботой было захватить в свои руки все пути, ведущие к литературной славе; многие из них действительно достигли высот в науках и литературе; весь мир отдавал им должное; за таланты им прощали ту опасную цель, которую они поставили перед собой. На это благородство они ответили, направив все усилия на то, чтобы исключительно себе и своим последователям создать репутацию единственных обладателей ума, образованности и вкуса. Я рискну заметить, что этот дух исключительности был не менее пагубен для литературы и хорошего вкуса, чем для философии и нравственности. Эти наставники-эстеты были слепо привержены своим идеям; они научились выступать против церковников, пользуясь взятой у них формой проповеди. Но во всем другом они были людьми вполне светскими. Ущербность своих аргументов они скрывали с помощью интриг. Систему литературной монополии они дополнили безжалостным очернительством и дискредитацией любыми способами всех, кто не поддерживал их партию. Продолжительное наблюдение за их поведением давно позволяло сделать вывод, что им не хватало только власти, чтобы перейти от литературной нетерпимости к прямому гонению на собственность, свободу и жизнь противников.

Временные и слабые меры, направленные против них и предпринятые скорее для формы и приличия, чем с серьезными намерениями, не ослабили ни их силы, ни их напора. Ими двигало сильное и пылкое негодование, подобного коему до сих пор не знал мир; оно сделало все их выступления, которые должны были быть приятными и поучительными, совершенно невыносимыми.

Писатели, особенно когда они действуют сообща, оказывают огромное влияние на умы; вот почему союз этих писателей с капиталистами дал большой эффект, ослабив ненависть и зависть к этому виду богатства. Будучи пропагандистами всяческих нововведений, эти писатели демонстрировали сочувствие бедным и самым низким общественным слоям и в то же время всячески преувеличивали в своих сатирах недостатки монархов, дворян и священников, вызывая к ним ненависть. Они стали в известном смысле демагогами, связав воедино в пользу своей цели враждебность богатых и отчаянье бедных.

Палата общин британского парламента

Основатели вашей философской системы не упустили ни единого случая, чтобы подрать глотки и продекламировать свои речи, направленные против старого правительства во Франции. Очернив как только можно свергнутое правительство, они выставили аргумент, соответственно которому все, кто не одобрял новое правительство и его злоупотребления, зачислялись в обязательные сторонники старого режима; а те, кто упрекал их в жестокости и насилии над свободой, объявлялись поборниками рабства.

Я не знаю, как назвать форму правления, которая сейчас существует во Франции. Стоящие у власти хотели бы, чтобы она называлась демократией, мне же кажется, что она больше похожа на отвратительную и мрачную олигархию. Однако я допускаю, что сегодня она соответствует тому названию, на которое претендует. Я не осуждаю ни одну форму правления просто из абстрактного принципа. Возможны ситуации, в которых чистая демократия необходима; очень редко и в очень специфических обстоятельствах она может быть желательна. Но я не думаю, что так обстояло дело с Францией или с любой другой большой страной. Древние лучше, чем мы, были знакомы с этой формой правления; до сих пор я не сталкивался ни с одним значительным примером демократии и не могу не принять мнения некоторых авторов, утверждавших, что абсолютная демократия не более законна, чем абсолютная монархия. Они считают, что демократия не имеет ничего общего с совершенной республикой и несет в себе коррупцию и вырождение.

Если не ошибаюсь, Аристотель утверждал, что у демократии поразительно много общего с тиранией; так, при демократии большинство граждан способно оказать жесточайшее давление на меньшинство и превзойти в своей жестокости единовластную деспотию.

Я не претендую на исключительное знание Франции; но всю свою жизнь я стремился изучать человеческую природу; в противном случае я не мог бы исполнять свою скромную роль на службе человечеству. Мне было неприятно слышать мнение, что духовенство непоправимо испорчено. Я с недоверием относился к злобным речам тех, кто уже покушался на ограбление. Пороки преувеличивают, когда их выгодно выдать за причину наказания. Враг – плохой свидетель; грабитель – еще худший. Несомненно, что и представители этого сословия не лишены пороков и недостатков, ибо это древнее установление нечасто подвергалось пересмотру. Но я думаю, что нет преступлений, совершенных отдельными людьми, которые заслуживали бы конфискации имущества целого сословия, нет таких жестоких оскорблений и нет такого падения, которые нельзя было бы искоренить, не прибегая к противоестественным преследованиям.

Если и была причина для этих новых религиозных гонений, то это атеистическая клевета и клеветники, которые почувствовали себя триумфаторами и поднимают народ на разбой, ибо никого не ненавидят так, как духовенство, благодушно пребывающее в своих пороках. Они считают себя обязанными рыться в истории прошлых веков, чтобы извлекать из нее примеры угнетения и преследования, которые корыстно совершались представителями духовенства. Они считают, что это может оправдать крайне несправедливые, нелогичные акты сегодняшнего возмездия и их собственную жестокость. После того как они разрушили всю генеалогию знатных семейств, они избрали нечто вроде генеалогии преступлений духовенства. Обвинять наших современников в преступлениях, совершенных их предками, находя в этом основания для наказания людей, не имеющих никакого отношения к старой вине, за исключением имени и старых семейных связей, – такова утонченная несправедливость, проповедуемая философами этого просвещенного века. Собрание наказывает людей, из которых многим, если не большинству, наличие церковников не менее отвратительно, чем их теперешним преследователям, и которые заявили бы об этом во весь голос, если бы не понимали, чем вызвана вся эта декламация.

Мы не вынесли нравственных уроков из истории. Напротив, ее использовали, чтобы смутить наши умы и расстроить наше счастье. История открывает нам свою книгу, которая должна сделать нас мудрее, которая предлагает нам избегать несправедливости и прежних ошибок, совершенных человечеством. Но если ее извращать и использовать как склад оружия, как средство, воскрешающее распри и злобу, то она становится горючим, которое подбрасывают в огонь гражданской нетерпимости. В большей своей части история рассказывает о несчастиях, которые принесли в мир гордость, честолюбие, скупость, мстительность, похоть, соблазн, лицемерие, неуправляемые страсти. Эти пороки являются причинами всех бурь. Религия, мораль, законы, прерогативы, привилегии, свободы, права человека – это предлоги. Когда есть такие предлоги, то обычно действующими лицами и носителями зла в государстве оказываются короли, пасторы, магистраты, сенаты, национальные ассамблеи, судьи, военные.

Вы не вылечите болезнь, решив, что больше не должно быть монархов, государственных министров, проповедников, правоведов, офицеров и консулов. Вы можете изменить названия – вещи в основе своей останутся теми же. Определенное количество власти всегда должно существовать в обществе, находиться в чьих-то руках и носить свое название. Мудрецы предлагали лекарства от пороков, а не от названий – от причин зла, которое постоянно, а не от случайных органов, через которые оно действует, или от преходящих форм, в которых оно проявляется…