Эдмунд Бёрк – Консерваторы. Без либералов и революций (страница 29)

Суды портятся по мере их возвышения, и там, где речь заходит о Сенате, суд уже представляет собой не что иное, как игру случая, в силу того влияния, которым обладают люди могущественные, и особенно в силу влияния, которое имеет государь. Имперские прокуроры имеют огромное влияние, чрезвычайно важно, какой именно прокурор будет вести тот или иной процесс, а это зависит только от императора. Иногда мнение, которое министр высказывает как министр, противоречит мнению, которое он высказывает как судья, находясь на судебном заседании, потому что он знает, что на этот счет думает император, и с чистой совестью соглашается с его мнением.

Один честный сенатор, высказывая мнение, которое противоречило точке зрения министра юстиции, боялся обидеть последнего, и каково же было его удивление, когда министр, отведя его в сторону, сказал ему: «Вы доставили мне большое удовольствие, выступив против меня, потому что на самом деле я высказал такое мнение лишь ради того, чтобы угодить императору, в действительности же я думаю как раз наоборот».

…В свое время, когда кого-либо приговаривали к сечению кнутом, губернатор отдавал этого человека в руки палача, и тот без какого-либо сопровождения вел его к месту казни. Дойдя до этого места, палач хватал за шиворот первого попавшегося из крестьян, собравшихся поглазеть на происходящее, и заставлял его держать приговоренного за плечи, а сам приступал к исполнению наказания.

Сегодня к месту экзекуции приговоренного сопровождает полиция, и она же приводит в исполнение приговор. Вокруг виновного нет военных, при наказании не присутствует нотариус. Меня даже уверяют, что если толпа начинает напирать, полиция отгоняет ее, впрочем, уверяли и в обратном, так что здесь ничего нельзя сказать наверняка.

Нет ни колокольного звона, ни какого-либо знака, который возвещал бы о часе совершения наказания. Приговоренный, находясь с палачом один на один, ведет с ним переговоры и, предложив ему денег, добивается освобождения от наказания или смягчения его. Хочу побороть отвращение и пойти сам, чтобы разузнать, как оно происходит на самом деле…

…У одного тайного советника, с которым я состою в довольно тесных отношениях, умер слуга по имени Дмитрий. Он болел чахоткой. Накануне его смерти послали за его священником, дабы тот находился с ним в последние минуты жизни. «Выходил ли он из дому после того, как я причащал его в последний раз?» – спросил священник (после последнего причащения прошло как раз сорок пять дней). Ему ответили, что он никуда не выходил. «Хорошо, – сказал апостольский муж, – ежели он никуда не выходил, то, стало быть, и не согрешал, а потому во мне там нет нужды». И с этими словами он оставил слугу умирать, так и не придя к нему.

Когда, согласно обычаю, тело этого слуги перед погребением было положено в церкви, принесли тело какой-то девушки лет двадцати, и носильщики, сказав, что не знают, где рыть могилу, тотчас куда-то исчезли. Осмотрев лицо и руки мертвой, покрытые синяками и другими следами насилия, священники не осмелились предать тело земле, опасаясь, что девушка могла сама покончить с собой. Позвали врача, который разрешил ситуацию, сказав, что они совершенно спокойно могут хоронить труп, потому как осмотр показал, что девушка не покончила с собой, а погибла от побоев, нанесенных ей ее хозяевами.

Оставалось только одно затруднение – могила. Священники попросили слуг упомянутого тайного советника позволить похоронить девушку в могиле, вырытой для их товарища, на что те без промедления ответили согласием. Такой же благосклонности удостоился и умерший малый ребенок, у которого тоже не было могилы. Когда обо всем этом рассказали прочим слугам, то они, ни единым словом не вспомнив о бедной девушке, возрадовались везению покойного Дмитрия, которого погребли вместе с ангелом, что показалось им добрым предзнаменованием.

В тот же день в помещении неподалеку от церкви, в котором укладывают трупы, появились еще пять или шесть тел с явными признаками насильственной смерти, но уже восемь дней как полиция не находит времени осмотреть их.

Русские нравы

Самая характерная черта русского человека – безразличие, особенно по отношению к бедам и страданиям человечества. Событие, которое в какой-либо другой стране заставило бы говорить о себе целую неделю, здесь не производит ни малейшего впечатления. Необычные виды смерти, например казни, которые в других странах вызывают такой большой интерес, в России не привлекают никакого внимания. Я здесь уже восемь лет и никогда не слышал никаких разговоров о казни, никогда не слышал, чтобы говорили: «Сегодня секли такого-то за такое-то преступление. Он сказал то-то и то-то». Никогда.

В прошлом году однажды утром на воду спустили десять военных кораблей; собралась огромная толпа, и зрелище действительно было великолепным. Но тут случайно выстрелила пушка, и одного моряка разнесло в клочья. Никто этого не заметил, или, лучше сказать, все, кто заметил, не стали это обсуждать. Я случайно узнал об этом через несколько дней, находясь у морского министра. Еще раньше взорвавшаяся пушка убила и покалечила семь человек. Никто об этом не говорил, и я опять-таки случайно узнал обо всем от одного министра.

Среди русских как будто существует некое молчаливое согласие никогда не говорить о таких вещах, и потому бесконечное множество таких происшествий тонет в безвестности. Мне даже кажется, что нередко они нарочито лгут, чтобы отбить любопытство. Бесспорно одно: трудности, которые сопровождают стремление узнать правду о самых громких общественных событиях, превосходят всякое воображение.

Однажды император, губернатор, начальник полиции и офицер полиции рассказывали одному моему знакомому уж не помню о каком мрачном событии. Каждый дал свою оценку, не совпадавшую с оценками других.

Зимой во время оттепели несколько человек вышли на лед, огромная льдина оторвалась и унесла этих безрассудных, плывших на этаком мрачном пароме и не ведавших, что с ними будет. Наконец, льдину зацепили и притянули к берегу, но так и не удалось узнать, все ли несчастные спаслись. Сначала сказали, что спаслись все, потом добавили, что все, кроме троих, потом – все, кроме двоих, и, наконец, все, кроме одного. Я расспрашивал повсюду, другие, конечно, делали то же самое, но вскоре всем это надоело, и особенно русским, которые не слишком и вникали во все произошедшее, и никто так и не узнал правды. Полиция ничего не говорит или лжет, она никогда не считает это своим долгом.

В одно прекрасное утро (когда Казанский мост стал таким большим, каким он является сейчас) я неожиданно увидел под мостом на льду две проруби, покрытые решетками. Мне тут же рассказали, что какой-то злодей воспользовался длинной темной дорогой через мост и совершил преступление. И действительно, пока сани тащатся по этой длинной дуге, кучер вполне может успеть что-нибудь украсть или даже перерезать горло человеку, которого он везет, и спустить его под лед через одну из прорубей, которые всегда есть на реке. Русская полиция наверняка не могла этого предвидеть, потому что во всей вселенной нет никого менее предусмотрительного, чем русский. Таким образом, произошло нечто странное, но никто ничего об этом так и не узнал.

В ту пору, когда здесь находился прусский двор, в одном из домов, названных на немецкий лад экзерциц-хаусами и построенных для того, чтобы войска могли совершать свои экзерциции, невзирая на время года, решили провести большой смотр. Все было назначено на девять часов утра, а около семи часов этот слишком перегруженный дом, который к тому же, вероятно, был плохо сконструирован, просто рухнул. Через два часа там должны были присутствовать император, его брат, прусский король со своими двумя братьями, три или четыре других высокопоставленных лица, множество сановных лиц обоих дворов, а также немалая часть отборных войск. Невозможно представить размах катастрофы, если бы таковая произошла. Тем не менее я не слышал, чтобы кто-нибудь обмолвился об этом хоть одним словом, а ведь я ходил по всему городу. Когда я попытался в качестве пробы заговорить с теми, кто попадался на глаза, все, кто слушал меня, всегда изображали удивление, словно прибыли откуда-то издалека.

«Ах, что вы говорите», – восклицали они, а затем переходили к чему-то другому.

Однажды, отправившись погулять, чтобы познакомиться с городом, я поскользнулся на льду и упал, да так сильно, что мне показалось, будто я что-то серьезно себе повредил. Мое жилище было далеко, и к тому же я никого не знал. Странная мысль тотчас закралась мне в голову: «А что, если я вообще не смогу подняться?» Я лежал, не двигаясь. Мимо меня проходили люди, и никто не подумал подойти и поднять меня. Пролежав несколько секунд в качестве эксперимента, я поднялся сам, благо, ничего серьезного, к счастью, не произошло; я мог бы продолжить этот опыт, если бы место было сносным.

Российский император Александр I, австрийский император Франц I и прусский король Фридрих Вильгельм III, инициаторы создания «Священного союза»

Иностранцев, проживающих в России, чрезвычайно сильно вводит в заблуждение то, что они называют невежливостью русских, не задумываясь о том, что обычные проявления принятой у нас вежливости здесь просто не в ходу. Принять кого-либо с визитом и не нанести ответного, пригласить кого-нибудь к себе домой и самому не оказаться дома, получить письмо и не ответить на него и многое тому подобное – все это у нас воспринимается как грубая невоспитанность, но здесь все это не имеет никакого значения, и такие поступки здесь совершают довольно часто, не имея ни малейшего желания как-то оскорбить вас или просто шокировать. Что касается писем, то они особенно воспринимаются как нечто весьма необычное. Никогда не следует посылать важное письмо с каким-либо русским, потому что он почти всегда или потеряет его, или позабудет о нем, или его прочитает.