Эдмунд Бёрк – Два памфлета (страница 4)

Так в форме вождей вигов и господина Питта (несмотря на все заслуги первых перед королевской семьей и все военные заслуги последнего) на время устранили две единственные гарантии серьезной политической роли народа: власть, исходящую от популярности, и власть, исходящую из связей. Осталось очень мало людей, твердо не принявших гнусных принципов партийных связей и личных привязанностей. И следует признать, что многие из них ревностно сохранили свои предпочтения. Однако такие изменения не могут пройти незаметно для государства.

Дабы примирить умы народа со всеми этими телодвижениями, надо было рьяно проповедовать соответствующие принципы. Каждый должен помнить, с каким невероятным моральным и политическим ханжеством был проведен этот заговор. Те, кто в течение всего нескольких месяцев с головой поварился в этом отваре из чернейшей и отвратительнейшей коррупции, восстали против превалировавших тогда практик непрямого избрания и управления обоими палатами парламента. Это великое отвращение от того, что двор вдруг захватил в свои руки всю власть, выражалось не только в кухонных беседах по всему королевству, но и помпезно было представлено публике в памфлете[3] (содержавшим немало других удивительных деталей), который по всем параметрам походил на манифест некоего серьезного предприятия. Но он полностью состоял из сатиры на политику предыдущего режима, хотя написан был хорошо, искусно и с тактом.

В этой работе впервые была описана схема нашей новой политической системы: в ней впервые проскользнула идея (тогда еще чисто умозрительная) разделения двора и администрации, идея проведения всякой политики посредством народного единения вокруг определенных личностей и создания ради этого постоянной партии, именуемой «людьми короля».

Дабы навязать народу такую систему, ее представили перед удивленной толпой, красиво разрисовав и подсветив изнутри необходимым двору ракурсом. С партийностью и всеми ее злодеяниями должно было быть покончено. Коррупция должна была быть изгнана из двора, как Ата с небес. Власть впредь должна была отражать общественный дух, и никто не должен был считаться попавшим под дурное влияние, кроме тех, кому не повезло попасть в опалу двора, который должен был выступить супротив всех пороков и зол. Замыленный план должен был воплотиться в монархии, бесконечно превосходящей своим совершенством воображаемое государство Платона. Все должно было быть устроено так, чтобы во власть попали хорошие люди, чье неизмеримое легковерие так ценится умелыми политиканами. У них и правда было все необходимое для того, чтобы зачаровать этим видением всех, за исключением тех, кто не очень-то рад заверениям в божественной добродетели – кто знает, из чего эти заверения состоят, для чего они предназначены и к чему неизбежно приводят. Множество невинных господ, которые всю жизнь свою только и делали, что мололи языками, наконец-то начали задумываться о собственных достижениях и приписывать отсутствие таковых партийному доминированию и министерскому засилью, срывавшим благие намерения двора относительно их особ. Теперь же настало время откупорить источник королевских щедрот, который позорно монополизировали и которым барышничали все это время, сделав его доступным для всех. Настало время восстановить монархию во всем ее изначальном блеске. «Mettre le Roy hors de page» стало своего рода лозунгом. И все деятели двора постоянно твердили, что ничто не сможет защитить строй от уничтожения толпой или фракциями знати, кроме суверена, по-настоящему свободного от министерской тирании, под пятой которой королевское достоинство пребывало еще во времена деда Его Величества.

Таковы были некоторые приемы, с помощью которых они хотели примирить народ с великими переменами, несшими в себе кадровые перестановки во власти, и еще более серьезными переменами, произведенными и зафиксированными в ее устройстве. Что касается отдельных личностей, то к ним были применены иные подходы с целью полностью развалить все партии и разобщить все кланы, дабы не было в будущей оппозиции ни единства, ни порядка, ни силы. Так впервые к власти была допущена администрация, не имеющая связей с народом и между собой. Что из этого вышло – мы все знаем: как касательно добродетели – частной или общественной – касательно комфорта и счастья суверена, так и касательно реальной государственной власти. Но раз тогда настолько рьяно напирали на необходимость этого проекта, теперь не лишним будет подвести итоги имевшего место королевского порабощения и отвратительной кабалы, которые столь сильно осуждались при предыдущем монархе и должны были тщательно избегаться при его преемнике. А итоги эти таковы.

Во время опасностей и тревог за себя и семью Георг II продолжал поддерживать народную свободу не только никак ее не урезая, но и увеличивая в течение тридцати трех лет. Он подавил опасное восстание, развязанное иностранной державой и бушевавшее в самом сердце его владений, тем самым уничтожив семена будущих беспорядков, которые могли пройти под теми же лозунгами, что и при нем. Он поднял славу, власть и экономический успех Англии на недосягаемую для нашего прославленного государства даже во времена его величайшего процветания высоту. И он оставил трон покоящимся на настоящих – единственных настоящих – основаниях национального и королевского величия. Любимый дома, признанный за границей, с верными союзниками и напуганными врагами. Даже самый пылкий патриот не мог желать Великобритании лучшей судьбы, чем была у нее тогда. Мы, соревнующиеся в любви к своему суверену, не знаем, как у небес просить большего благословления для себя или большего процветания и славы для государства, иначе как прося для нынешнего короля такой же жизни, правления и – когда провидению будет угодно – смерти, чем как у его знаменитого предшественника.

Великий правитель бывает (хотя и нечасто) вынужден жертвовать своими частными предпочтениями ради своего же публичного интереса. Но мудрый правитель не станет считать, будто такое ограничение свободы действий является рабством. И правда: если таким было предыдущее правление, а его итоги мы только что описали, то надо, не меньше во имя любимого нами суверена, чем ради самих себя, услышать действительно убедительные аргументы, прежде чем отказаться от максим прошлого правления или пойти против этого серьезного недавнего опыта.

Одной из основных тем, которую муссировала и муссирует данная школа политической мысли[4], является ужас перед ростом аристократической власти, пагубной для прав короны и баланса существующего строя. Любые новые полномочия, обретенные Палатой лордов или Палатой общин, или короной, определенно должны возбуждать жгучую зависть у свободных людей. Даже новый беспрецедентный законодательный курс, без явной и серьезной на то причины, может быть поводом для оправданного беспокойства. Не стану утверждать, будто в Палате лордов не было предпринято попыток уменьшить законные права подданных. Но если они и были на самом деле, то исходили не от аристократии как таковой, но от тех же сил, что подтолкнули к таким же действиям Палату общин. А ведь эта Палата, при неудачной попытке изменить своим избирателям и будучи в этом обвиненной, не могла бы иметь ни власти, ни желания противостоять подобным попыткам других органов. Данные попытки в Палате лордов можно именовать аристократическими не больше, чем действия по отношению к Мидлсексу со стороны Палаты общин можно именовать демократическими.

Верно, что пэры обладают большим влиянием как в королевстве в целом, так и в отдельных вопросах ведения политики. И это влияние невозможно пресечь, ибо они – собственники, а пресечь влияние собственников можно только искусственно ограничив права собственности: предприятие крайне сложное, учитывая, что собственность и есть власть, да и ни в коем случае не желательное, пока жив еще дух свободы и есть еще средства, которые поддерживают его. Если некоторые пэры обрели в стране влияние, будь то благодаря мундиру, честности, законопослушности, общественным и частным добродетелям, то народ, от которого это влияние зависит и из которого оно исходит, никакими уловками нельзя будет убедить, будто величие данных пэров является проявлением аристократического деспотизма, ибо он знает и чувствует, что оно является результатом и доказательством его собственной важности.

Я – не друг аристократии; по крайней мере, не в общепринятом смысле этого слова. Если можно порассуждать, что было бы при уничтожении существующего строя, то я смело могу сказать: если бы он перестал существовать, я бы куда охотнее желал бы, чтобы он обрел какую-нибудь иную форму, чем растворился бы в суровой и высокомерной власти. Но вне зависимости от моих преференций я не этого боюсь. Вопрос о влиянии двора и пэрства – это не вопрос, какая из двух угроз меньше, а какая ближе. Того называю я слепцом, кто не видит, как большинство пэров, вместо того чтобы оставаться независимыми, слишком уж легко забывают о своем достоинстве и сломя голову несутся смиренно прислуживать. Боже, если б только вина наших пэров состояла в чрезмерной непреклонности. Стоит заметить, что наши господа, столь сильно завидующие аристократии, не жалуются на власть тех пэров (которую сложно назвать небольшой или незначительной), которые всегда встают на сторону двора и чье влияние можно считать частью неотъемлемой власти короны. Тут все в порядке. Но если некоторые пэры (а мне жаль, что их не так много, как следовало бы) защищают себя и народ от тайного влияния и теневого правительства, тогда уже начинают бить в колокола, тогда строй в опасности и вот-вот обернется аристократией.