Эдмунд Бёрк – Два памфлета (страница 22)

И сначала я спросил себя: а кто эти французы, которые – учитывая положение их собственной страны в последние пять лет – из всех европейцев одни только не сформировали ясной позиции или отказывались принимать какое-либо участие в происходящем?

Вспоминая все те имена, что называются в связи с этой Великой революцией во всех областях человеческой жизни, мне не удалось припомнить никого, кто бы сохранил к ней стоическую апатию, кроме принца Конти. Это неотесанное, глупое, эгоистичное, свиноподобное трусливое животное, презираемое всеми, и правда – за исключением одной провальной попытки бежать – сохраняло полный нейтралитет. Однако его нейтральность, которая вроде как должна сделать его достойным доверия и более привлекательным для сотрудничества, нежели принц Конде, никак никому не поможет. Его умеренность не смогла даже уберечь его от тюрьмы. Союзным державам сначала придется его оттуда вытащить, прежде чем они смогут воспользоваться силами этого великого нейтрала.

Кроме него я не вспомню ни одного талантливого человека, который своим голосом, пером или мечом не был бы участником этих событий. В такое время, и правда, ни один достойный человек не мог остаться нейтральным. Во Франции изначально произошло два великих переворота: свержение правления церкви и государства и создание республики на базе атеизма. Их главным двигателем был Якобинский клуб, отщепенцы которого на тех же принципах создали другое недолгое учреждение, именуемое Клубом восьмидесяти девяти[9], которым в основном руководили выходцы из королевского двора, в свою очередь виновные не только в общих с якобинцами преступлениях, но и в том, что предали своего благодетеля и господина. Осколки этой партии, которые мы имели возможность наблюдать, сохраняют те же принципы, цели и средства. Единственное расхождение в их рядах касается власти: в борьбе за нее они походят на прибой – одна волна сменяют другую, более сильная партия одолевает более слабую. Так Лафайет на какое-то время оказался сильнее герцога Орлеанского, а потом герцог Орлеанский одолел Лафайета. Бриссо победил герцога Орлеанского. Барер, Робеспьер и иже с ними одолели их обоих, затем обезглавив. Те, кто не были роялистами, так или иначе участвовали в этих событиях. И если уж определять степень вовлеченности, то максимум ее должны получить зачинатели. Создатели, изобретатели и придумщики того ужасного плана кажутся мне наименее заслуживающими нашего доверия или уважения. Мне довелось видеть тех, кого изначальные повстанцы считали лучшими своими представителями, и я хорошо осведомился об остальных. И могу со всей уверенностью заявить, что зло, порожденное их проектами, не вызывает у них – ни у кого из них – даже малейшего признака раскаяния. Конечно же, их одолевают разочарование и досада, но никак не раскаяние. Они же атеисты. Это отвратное неверие, которое нередко переходит в фанатизм, заставляет их исключить из числа государственных принципов жизненно важный принцип физического, морального и политического мира, пустое место которого они заполняют мириадами абсурдных измышлений и уловок. Неспособные к здравому спокойствию, достойным деяниям или разумному мышлению – сидя заграницей, куда (погубив все) они бегут вместе с невинными жертвами их же безумия – в это самое время они производят коричневую субстанцию воображаемых государственных устройств, словно и не уничтожили только что своими нечестивыми дурацкими капризами величайшее государство на свете.

Впрочем, именно такие или подобные таким – виновным, но не раскаявшимся, презирающим других и самих себя – люди утверждают, что мы должны вести переговоры с якобинцами, которые, как им видится, способны прислушаться к голосу разума. По-моему, они льстят себе, если думают, будто одинаковые привычки, сформированные совместными измышлениями, близостью характера и согласованностью основных принципов, в состоянии помочь им договориться и склонить тех к хотя бы частичному признанию монархии. Думать так – значит абсолютно не понимать человеческой природы. Парочка отколовшихся от якобинцев еретиков вряд ли могут стать друг другу надежными союзниками. Совместное предательство – плохое основание для взаимного доверия. Недавние разногласия – самые острые, а удары, полученные или нанесенные союзниками, труднее всего сглаживаются. Народ Франции во всех своих ипостасях в тысячу раз скорее послушает принца Конде или архиепископа Экс-ан-Прованса, или епископа Сен-Поля, или монсеньора де Калазе, нежели Лафайета, Дюмурье или виконта де Ноай или епископа Отена, или Некера, или его последователя Лалли-Толендаля. К первым он не испытывает никакой враждебности, кроме той, что вызвана разницей в политических взглядах. Вторых же он считает предателями.

Первые – христианские роялисты, люди, с одинаковой страстью желавшие изменений и противостоявшие инновациям в фундаментальных вопросах церкви и государства. В них никто не сомневается. Соответственно, им и надо вверить восстановление церкви и государства. Странно было бы исключать их из решения таких вопросов. Если бы (Господь, упаси!) с Англией случилась бы такая же катастрофа, как и с Францией, и ответственность за возрождение нашей монархии легла бы на венский двор, то, думаю, было бы невероятно странно возражать против участия господина Питта или лорда Гренвилля, или господина Дандаса, в исполнении данного предприятия, ибо в прошлом (а как мне кажется, и в будущем) они твердо, мужественно и всеми своими немалыми силами защищали монархию и законное правление своей страны. Я уверен, что если бы сам я в то время оказался в Вене, я – как человек, англичанин и роялист – запротестовал бы против таких суждений, как протестую сейчас против нелогичного и опасного принципа действия, использование которого не может не заставить тех, кто хочет поддержать корону, крепко задуматься о последствиях выбора стороны конфликта, и задаться вопросом: а не случится ли так, что за свою публичную и ревностную преданность делу роялизма они могут совершенно лишиться доверия и возможности участия в тех делах, которые касаются интересов коронованных особ.

Таковы имеющиеся партии. Я уже сказал, и сказал не лукавя, что мне не знакомы те, кто бы остался нейтральным. Но в качестве общего рассмотрения общего принципа выбора нейтральных личностей в таких случаях, как этот, я считаю нужным сказать, что он приводит нас к следующему шокирующему выводу: мы должны исключить честных и способных людей, не дав им служить нашей общей цели, и доверить наши самые сокровенные интересы и наше процветание в руки нерешительных людей, людей, неспособных выбрать сторону и не обладающих смелостью открыто выступить в защиту того или иного принципа.

Такие люди бесполезны по одной простой причине: их вообще ничего не волнует. В лучшем случае их можно использовать в качестве наемников. Да, они не совершали серьезных преступлений – но только потому, что слишком ленивы умом, чтобы подняться до высот порочности. Они не ястребы, не коршуны. Они – жалкие курицы, предел высоты полета которых – навозная куча или насест. Они трясутся перед творцами настоящих ужасов. Они их уважают, соблюдая при этом безопасную и почтительную дистанцию. Не было никогда еще злобного и низкого ума, который бы не уважал бесстрашного и одаренного злодея. В глубине своей души они верят, что лишь такие мужественные злодеи подходят для великих свершений. Если вы отправите их для работы с такими людьми, то они тут же окажутся в их власти. Да они даже не смогут смотреть своим противникам в глаза. Они рождены для того, чтобы им подчиняться, а не для того, чтобы повелевать ими или их контролировать.

Уж эти-то люди точно смогут без отвращения наблюдать за злодеяниями, смогут взирать на попрание добродетели, не испытывая жалости. Потому-то их и считают трезвомыслящими и невозмутимыми. Но у них есть и другие качества характера, пусть и чуть иного рода, которые уж точно смогут отвратить их от исполнения собственного долга. Они послушны, робки, слабы и инертны там, где дело касается чужого благосостояния. В таких обстоятельствах, так как у них нет причин действовать, они не видят ни одной реальной к тому возможности и полностью лишены всяких ресурсов для действий.

Поверьте тому, кто многое видел и кое-что подметил. В течение жизни мне довелось лицезреть немало людей такого рода. Как правило, их выбирают потому, что у них нет своего мнения, и потому, что их можно заставить принять любую точку зрения своего нанимателя (от которой они не отступятся ни вправо, ни влево) безо всяких споров или вопросов. Единственное, что волнует такого рода людей, когда им в руки попадает забота о чужих делах, так это то, как бы на них нажиться. Те, с кем им придется работать, для них не будут представлять противников, которых надо одолевать, но станут друзьями, с которых можно что-нибудь поиметь. А потому такие люди всегда будут систематически предавать какую-то часть оказанного им доверия. Вместо того чтобы думать, как защищать вверенную им позицию до самого конца, и, если придется отступить, как отдать по минимуму, такие люди будут озабочены вопросами о том, сколькими интересами своих нанимателей можно пожертвовать. Думая только лишь о себе, они понимают, что если будут ревностно служить своему начальству, то наживут враждебность со стороны противника. Но их-то задача – наладить с ним отношения, да так, чтобы к моменту заключения мира разделить с ним добычу. Человека такого рода я бы не стал делать судьей даже в споре за рыбный прудик, ибо если бы ил пруда он присудил мне, то воду, что питает пруд, он отдал бы моему противнику. А в серьезном деле я бы точно хотел, чтобы мой представитель обладал качествами миротворца; чтобы он был чеcтным, открытым и справедливым, мягким по натуре и характеру, дабы уметь смягчить враждебность и завоевать доверие. Он не должен быть ненавистен тому, с кем имеет дело из-за личных обид, насилия, обмана или, что куда важнее, неумения достигнуть своей цели в предыдущих предприятиях. Я бы удостоверился, что используемый мной переговорщик действительно преследует мои интересы, что он так же предан делу, как и я, и демонстрирует это, что он показывает себя не нанятым защитником, а принципиальным приверженцем дела. Во всех переговорах важно, чтобы никому и в голову не пришло, будто он сможет переманить твоего представителя. Я бы не стал вверять дело роялизма человеку, который, проповедуя нейтральность, наполовину является республиканцем. Ведь так противник без борьбы уже выиграл полдела, а в оставшейся половине имеет немалое преимущество. Наличие общих взглядов между твоим противником и твоим представителем дает первому преимущество в любом споре.