Эдмунд Бёрк – Два памфлета (страница 11)

Я и сам размышлял на эту тему, однако сейчас я должен увидеть в ней лишь часть плана по введению лучшего способа правления, обозреть мотивы ее появления и вывести ее политические последствия.

Предлогом к ее введению послужило дикое желание наказать господина Уилкса. Этот господин, жестко встав в оппозицию к заговорщикам, с одной стороны стал объектом их преследования, с другой – народным любимцем. Фракция двора нападала – народ защищал, и вскоре вопрос встал уже не об этом отдельном человеке, но о мощи двух указанных сил. Итогом победы в данном столкновении было бы решение не только этого, но и другого, куда более принципиального вопроса. А оно, в свою очередь, оказало бы огромное влияние на Палату общин. Вот чего хотели достичь заговорщики: создать прецедент, который бы показывал, что народная любовь, в отличие от фавора двора, не обеспечивает государственные почести и доступ к должностям. Рьяное сопротивление любому беззаконию со стороны власти, стойкий независимый дух, стремление находить и смелость обнажать коррупцию и ошибки правительства – вот качества, необходимые тому, кто хочет попасть в Палату общин посредством всенародных выборов. Пассивность и смиренность, благорасположение ко всякому действию власти, стремление во всем ей угодить, склонность одобрять чрезмерное ее использование, нежели терпеть распущенность народа, – вот качества, проявления которых не ждут во время всенародных выборов членов парламента.

Инстинкт, толкающий людей к выбору первого, разумен, ибо человек такого склада даже при эксцессах не нарушает оказанного ему доверия, целью которого является контроль над властями. В то время как человек второго склада, даже если он умерен, не слишком будет оправдывать это доверие. А будучи неумеренным, он определенно провалит, а не защитит дело контроля над правительством. Но когда Палату общин хотели реформировать, данный принцип должен был не просто быть изменен, но перевернут с ног на голову. Так, любые ошибки, идущие на пользу власти, должны были рассматриваться законом как нечто позитивное, а наказание за них – смягчаться или вообще отсутствовать. В то время как все эксцессы свободы, стремления к народной любви или защиты прав и привилегий народа, не только следовало наказывать по всей строгости закона, но и делать это посредством произвола, который вообще уничтожает всякий предмет народного контроля. Популярность в народе должна была считаться если не наказуемой, то, как минимум, крайне опасной. Народная любовь могла привести к лишению возможности представлять народ. А ненависть народа, процеженная сквозь пару-тройку схем, могла послужить попаданию в ряды его слуг. Так преступник наказывает жертву за совершенное им же преступление. До того общественное мнение посредством все еще отчасти популярного парламента служило для короны источником великих почестей и серьезных доходов. Теперь же все наоборот: двор решает, кто получит те почести, которые должны находиться в распоряжении народа.

Спорить по этому поводу нет никакого смысла. Пример – единственный значимый аргумент в политической жизни – доказывает истинность моих слов. Ничто не изменит моего мнения о его губительном характере, пока я не увижу, что человека, во всем поддерживающего власть именно за рьяное и чрезмерное раболепство перед ней, считают неспособным быть членом парламента. Ибо сейчас за чрезмерную демократичность и, если хотите, незаконное стремление к защите народных привилегий членства как раз и лишают. В то время как противоположные действия вообще никак не наказываются. Сопротивление власти закрыло двери Палаты общин одному человеку, низкопоклонство и раболепие – ни одному.

Не то чтобы я подстрекал к народному бунту, да и вообще к любому бунту. Но, по-моему, закон должен наказывать за любые преступления пропорционально их тяжести. Законы этой страны по большей части хороши для достижения основных целей правительства, а не для сохранения присущих нам свобод. А потому все, что сделано в поддержку свободы частными лицами, более или менее, но выходит за пределы рамок закона. И за это – по закону же – они могут быть жестоко наказаны. Ничто кроме сочувствия жури присяжных не может воспрепятствовать его жесткой букве уничтожить нас. Но если закрепится привычка выходить за рамки закона, вытесняя нормальный судебный процесс – рассматривать обвинения – мнимые или реальные – в законодательных органах, превратив их в суды криминальной юстиции (так при лорде Бэконе именовалась Звездная палата), то оживет все связанное со Звездной палатой зло. Обширная и слабо ограниченная свобода действий при рассмотрении обвинений, а также волюнтаризм при наказании – вот идея криминальной юстиции, которая, по правде говоря, является чудовищем от юриспруденции. И не важно, будет ли в качестве суда выступать комитет совета, Палата общин или Палата лордов – все они одинаково будут подавлять свободу подсудимого. Подлинная цель и задача той палаты парламента, которая прибегнет к этому инструменту, будет им же и уничтожена.

Я ни за что не поверю, будто кто-то и вправду полагает, что господин Уилкс был наказан за непристойные публикации или безбожные взгляды, выражаемые им в личных беседах. Если бы он пал во время всеобщей охоты на пасквилянтов и богохульников, то я бы еще поверил в эти объяснения. Но когда я вижу, что годами нечестивые и, возможно, куда более опасные для веры, добродетели и порядка произведения не караются, а их авторы не осуждаются, что самые наглые пасквили на Его Королевское Величество проходят спокойно, что самые изменнические выпады на законы, свободы и устройство страны не встречают никакого сопротивления, я вынужден считать данные утверждения самыми шокирующими и бесстыжими предлогами. Никогда еще ядовитые нападки на религию и государство, публичную и частную жизнь, не потрясали наше королевство со столь невероятной и разнузданной вольницей. И это в то время, как страну трясет от попытки уничтожить одного пасквилянта – оторвать от народа его единственного любимца.

Да и не то чтобы этот порок просто прикрывается неясной и презренной безнаказанностью. Разве народ не смотрит с возмущением не только на людей, ведущих скандальную жизнь, но и на подобных им персон, чье общество, советы, пример и поддержка привели этого человека к тем самым ошибкам, ставшим предлогом для преследования, что обеспечили заговорщикам благость, честь и награды, которые только может предложить двор? Добавьте к любому иному преступлению порок низкопоклонства («foedum crimem servitutis»), и оно тут же превратится в добродетельное дело, став объектом наград и почестей. А потому, когда я думаю о методах заговорщиков, с помощью которых они раздают награды и наказания, я неизбежно заключаю, что господин Уилкс преследуется не за то, что было сделано и другими – и за что лично их наградили, – но за то, чем он отличается от них: что его преследуют за его моральные позиции, смешанные с его пороками, за его бескомпромиссную прямоту, за его непоколебимое, неутомимое и рьяное сопротивление гнету.

А потому тут не одного человека надо было наказывать и не только его ошибки осуждать. Оппозиция власти должна была отметиться хоть каким-то видом публичной опалы. Популярность, которая из такой оппозиции должна вырастать, должна была предстать неспособной к ее защите. Те качества, которые двор хотел видеть в людях, должны были полагать каждую провинность перед ним неискупимой, а каждую ошибку – неисправимой. Качества же, благодаря которым двор пришел к власти, должны были оправдывать и освящать все. Тот, кто обеспечил себе почетное место в Палате общин, должен позаботиться о том, как именно он сможет рискнуть и сохранить свой демократизм. Иначе ему придется вспомнить старую максиму: «Breves et infaustos populi Romani amores». А потому, если стремление быть популярным приводит к большим опасностям, нежели низкопоклонство, то принцип, которым живут и существуют всенародные выборы, обречен на исчезновение.

После таких вот примеров английскому народу следует подумать над тем, как именно будет формироваться Палата общин. Двор будет распоряжаться оказанием почестей, распределением должностей, размерами зарплат, будет контролировать все виды личных радостей, связанных с алчностью или тщеславием, и, что важнее для большинства господ, распространять свое влияние на всю страну благодаря оказанию всевозможных мелких услуг. С другой стороны, давайте представим себе человека, никак не связанного с двором – враждебного созданной им системе управления. Без должности, жалования и титула, без карьеры – клерикальной, гражданской, армейской, флотской – у него самого, его детей и родственников. Впустую будет его город ожидать от него распределения должностей или средств для мэрских детей, старшин и местных депутатов. Все они – на стороне его соперника от партии двора. В то время как этот самый соперник может бесконечно источать щедроты и любезности и даже проявлять гражданские чувства. Он может освобождать от налогов. Может предоставлять торговые льготы. Может освобождать от наказаний. Он может оказать тысячу личных услуг и защитить от тысячи зол. Будучи предателем интересов королевства, для своего городка он может быть благотворителем, патроном, отцом и ангелом-хранителем. Бедному независимому кандидату нечего предложить, кроме резкого отказа, жалкого оправдания или унылой репрезентации безнадежных интересов. Кроме как с помощью личной репутации, в которой его легко может превзойти соперник от партии двора, он не может продемонстрировать ничего хорошего или заполучить хотя бы одного сторонника. А если попадет в Палату, то окажется среди жалкого меньшинства. Когда он говорит, его никто не слушает. Куча голосящих креатур всем объяснят, что единственной его целью является получение мягкого кресла. И если он не обладает талантом красноречия – а это так для большинства мудрых и толковых людей в Палате, – то он окажется открыт для всех указанных проблем, не имея под рукой того «éclat», которое дает любое качественное применение красноречия. Разве можем мы придумать более обескураживающую задачу? Лишиться и без того жалкой награды популярности. Именно по причине чрезмерной защиты общественных интересов стать для большинства Палаты общин и к их удовольствию вне закона, при этом не только потеряв избирательное право, но и пережив все формы личного позора. Если такое случится, то жители этого королевства могут быть уверены: служить их интересам – честно и преданно – не будет никто. Такого не в состоянии – и не должен – выдержать ни один человек. А кто думает иначе, тот сам виноват. Власть народа в границах закона сама должна быть способна защитить каждого своего представителя, дабы тот качественно исполнял свой долг, иначе ничего сделать будет невозможно. Палата общин никогда не сможет контролировать остальные части государства, если она не контролирует саму себя и если ее члены не располагают правом выбора, которое сама Палата у них отнять не в состоянии. Если же они готовы терпеть власть волюнтаристского исключения членов Палаты, то значит, что они уже извратили всю власть, какая только у нее есть. И я не могу назвать эту процедуру противозаконной. Но она должна быть таковой, ибо подобной властью не может законно обладать ни один государственный институт.