Эдмонд Гамильтон – Звездный меч (страница 79)

Никто и никогда не был в состоянии пройти через все саги, записанные с времен зарождения города. Они затрагивали любую из человеческих эмоций — оттенки их были неисчерпаемы. Некоторые из них — наиболее популярные среди молодежи — были не очень сложными эпизодами драматических приключений и открытий. Другие — чистой воды исследованиями психологических состояний, упражнениями в логике и математике, которые приносили самые изысканные удовольствия утонченным умам.

Хотя саги явно устраивали его товарищей, у Элвина они вызывали чувство неудовлетворенности. Несмотря на их яркость, острые ощущения, разнообразие тем и мест, в них чего-то не хватало. Элвин решил, что саги никогда никуда не ведут — слишком узки для него ограничивающие их рамки. В них нет ни захватывающих панорам, ни разнообразных ландшафтов, к которым он стремился всем своим существом. Кроме того, в них никогда не было и намека на ту великую арену, где проходили все открытия и достижения древних — огромную сияющую бездну между звездами и планетами. Художники, создававшие саги, были заражены той же странной фобией, которой были одержимы все граждане Диаспара. Даже самые рискованные приключения должны происходить в закрытых помещениях, в подземных пещерах или в маленьких уютных долинах, окруженных горами, отделяющими эти пространства от всего остального мира.

Существовало только одно объяснение. Когда-то, очень давно, может быть, еще до возникновения Диаспара, случилось нечто, не только разрушившее любознательность и честолюбие Человека, но и вернувшее человечество со звезд домой в поисках убежища в крохотном, закрытом мире последнего города на Земле. Человек отказался от Вселенной и вернулся в искусственную утробу Диаспара. Пламенное, непобедимое стремление, которое однажды вывело его в Галактику и к другим, еще более туманным мирам, умерло навеки.

Там, за пределами Солнечной системы, среди звезд, возможно, и остались отдаленные потомки Человека. Возможно, они и сейчас создают империи и расщепляют солнца — Земля не знает этого и не хочет знать ничего. Ни один космический корабль не появился в Солнечной системе за неисчислимое количество эонов.

Земля не хочет знать. Но Элвин — хочет.

2

В комнате было темно. Только на одной мерцающей стене струились и угасали похожие на прибой цветовые волны: Элвин грезил наяву. Только часть созданного пришлась ему по душе. Он влюбился во вздымающиеся очертания гор, встающих из моря. В устремленных вверх изгибах ему чудилась сила и гордость. Он долго изучал их, потом ввел в ячейку памяти видеолайзера — там они будут храниться до тех пор, пока он не кончит экспериментировать с остальными частями картины. Но что-то все время ускользало, хотя он и не мог определить, что именно. Снова и снова пытался Элвин заполнить пустые места: видеолайзер считывал с мозга Элвина изменчивые образы и материализовывал их на стене, однако ничего не выходило. Линии были размытыми и неуверенными, цвет — скучным и тусклым. Если художник не знает, к чему стремится, не представляет конечной цели, никакие самые совершенные аппараты не сделают это за него.

Элвин стер свои убогие наброски и мрачно уставился на заполненный только на одну треть прямоугольник, где он пытался создать нечто прекрасное. Вдруг, неожиданно для себя, он вдвое увеличил изображение, оставшееся на стене, и переместил его в центр. Нет — это выход для лентяя, к тому же нарушилось равновесие. Но что еще хуже — изменение масштаба выпятило несовершенство в самом построении, неуверенность линий, таких четких на первый взгляд. Придется начинать сначала.

— Все стереть, — приказал Элвин машине. Исчезла голубизна моря и, как дым, растворились горы. Осталась пустая стена. Как будто ничего и не было. Они исчезли точно так же, как все моря и горы Земли растворились в небытии за сотни тысяч веков до рождения Элвина.

Снова комната заполнилась светом. Светящийся прямоугольник, на который Элвин проектировал образы, растворился и уже ничем не отличался от других стен. Но стены ли это были? Для того, кто никогда не видел ничего подобного, комната показалась бы действительно странной, абсолютно безликой и без намека на мебель. Создавалось впечатление, что Элвин стоит посреди сферы. Между полом, потолком и стенами не существовало никаких видимо разделяющих их линий. Не было ничего, на чем можно было бы остановить взгляд. Пространство, окружающее Элвина, могло быть и в 3 метра и в 10 миль — насколько хватало воображения. Наверное, трудно было бы сопротивляться искушению: пойти с вытянутыми вперед руками, чтобы выяснить физические границы этого странного помещения.

Однако подобные комнаты были “домом” для большинства представителей человеческой расы в течение громадного периода ее истории. Элвину стоило только представить, чтобы стены стали окнами в ту часть города, куда он хотел. Следующее желание — и машины, которых он никогда не видел, наполнят помещение проекциями образов любой мебели, какой он только пожелает. А настоящая ли она — вопрос вряд ли интересовавший кого-либо в течение вот уже миллионов лет. И действительно, образы были не менее реальны, чем любые другие материальные предметы. Когда необходимость в них проходила, они становились частью призрачного мира Берегов Памяти города. Как и все в городе, они не могут постареть и измениться, если только их запрограммированные образы не будут преднамеренно стерты по чьему-то желанию.

Элвин уже частично восстановил комнату, когда настойчивый, похожий на звонок звон зазвучал у него в ушах. Мысленно он дал разрешение войти, и стена, на которой он только что рисовал, растаяла. Как он и ожидал, перед ним появились его родители. Чуть позади стоял Джесерак. Его присутствие означало, что это не обычная семейная встреча, о чем Элвин уже догадался.

Иллюзия их присутствия была полной. Она не исчезла и тогда, когда Эристон заговорил. В действительности Элвин хорошо понимал, что Эристон, Этания и Джесерак находятся в разных местах и достаточно далеко друг от друга. Строители города не только подчинили себе время, но так же полностью покорили и пространство. Элвин даже точно не знал, в какой из многочисленных спиралей или где в запутанных лабиринтах Диаспара живут его родители, так как они переехали с тех пор, как он в последний раз был с ними в непосредственном контакте.

— Элвин, — начал Эристон, — прошло ровно двадцать лет с тех пор, как твоя мать и я впервые встретили тебя. Ты знаешь, что Это значит. Наше опекунство закончено, и ты волен поступать, как тебе заблагорассудится.

В голосе Эристона прозвучал намек — но только намек — на грусть. Гораздо явственнее в его голосе слышалось облегчение: существовавшее к тому времени положение дел стало узаконенным фактом — Элвин давно уже пользовался свободой.

— Понимаю, — ответил Элвин, — и благодарю вас за то, что вы заботились обо мне. Я буду помнить вас во всех моих жизнях.

Это был формальный ответ. Он так часто его слышал, что произнес слова автоматически — просто набор ничего не значащих звуков. Он очень смутно представлял, что означает эта фраза. Теперь пришло время узнать это точно.

Многого в Диаспаре Элвин не понимал, но ему предстояло узнать это за века, которые ему предназначено было прожить.

На мгновение Элвину показалось, что Этания хочет что-то сказать. Она подняла руку, чем потревожила переливающуюся легчайшую ткань своего одеяния. Но рука безвольно опустилась, и Этания беспомощно повернулась к Джесераку. Тут Элвин впервые осознал, что его родители обеспокоены. В памяти быстро возникли события последних недель. Нет, в его жизни за это время не было ничего, что могло бы вызвать ту странную неуверенность и скрытую тревогу, которую излучали Эристон и Этания.

Оказалось, только Джесерак сохранил присутствие духа в этой ситуации. Внимательно посмотрев на родителей Элвина и убедившись, что им нечего больше сказать, он начал свою давно подготовленную речь.

— Элвин, двадцать лет ты был моим учеником. Я прилагал все усилия, чтобы научить тебя, как жить в городе и что принадлежит тебе по праву. Ты задавал мне много вопросов, но не на все я мог ответить. На некоторые из них тебе просто рано было знать ответы, на другие я и сам был ответить не в состоянии. Пора твоего несовершеннолетия закончилась, хотя детство только началось. И если тебе нужна моя помощь, я буду твоим наставником и впредь, ведь это мой долг. Только лет через двадцать ты сможешь узнать кое-что о городе и немного из его истории. Даже я, приближаясь к концу этой жизни, знаю меньше четверти Диаспара и, очевидно, меньше тысячной доли всех его богатств.

В словах Джесерака не было ничего, о чем Элвин не знал бы, но торопить его не следовало. Пожилой человек пристально смотрел на Элвина через бездну столетий, разделявших их; в его словах отражался могучий ум и знания, приобретенные за время общения с людьми и машинами.

— Скажи мне, Элвин, задавался ли ты вопросом, ГДЕ ты был до рождения, — прежде, чем предстал перед Эристоном и Этанией в Пещере Творения?

— Полагаю — нигде. Я был просто образом в мозгу Города и ожидал, когда меня материализуют… что-то в этом роде.

Рядом с Элвином материализовалась низкая кушетка. Он сел и стал ждать продолжения.