Эдит Уортон – Обычай страны (страница 7)
Когда она вернулась с конной прогулки, миссис Спрэгг встретила ее так, будто дочь восстала из мертвых. Вздор, конечно, но Ундина давно привыкла к вздорному поведению родителей.
– Отец телефонировал? – первым делом коротко спросила она.
– Пока нет.
Ундина поджала губы, но продолжала задумчиво снимать амазонку.
– Он так себя ведет из-за одной-единственной ложи, будто я попросила купить мне весь театр, – пробормотала она, сбросив идеально сидевший наряд для верховой езды.
Миссис Спрэгг на лету подхватила одеяние и расправила его на кровати. Обе дамы не терпели присутствия горничной, когда раздевались или одевались, посему миссис Спрэгг сама помогала Ундине.
– Знаешь, Унди, у отца не всегда карман полон денег, а счета в последнее время набегают крупные. В Апексе отец слыл богачом, но это не то же самое, что богач в Нью-Йорке.
Она встала перед дочерью, с мольбой глядя на нее.
Ундина, присевшая, чтобы снять шарф и жилет, нетерпеливо вскинула голову.
– Тогда зачем мы вообще уехали из Апекса? – воскликнула она.
Миссис Спрэгг обычно опускала глаза, не рискуя встречаться с беспокойным взором дочери, но на сей раз ею овладела какая-то восторженная храбрость, и она смотрела на Ундину, пока та, побагровев, не потупилась.
Ундина вскочила и дернула за ремень амазонки. Миссис Спрэгг, перейдя от безрассудной смелости к робости, крутилась вокруг нее, желая помочь, но только мешала.
– Мама, отпусти, наконец, мою юбку, я сама расстегну ее вдвое быстрее.
Миссис Спрэгг отошла, поняв, что ее присутствие стало нежелательным. Но на пороге она помедлила, будто поддавшись сильному порыву, и, в последний раз бросив взгляд в сторону дочери, спросила:
– Ты ни с кем не встретилась на прогулке, Унди?
Ундина нахмурилась, сражаясь с кожаным сапогом.
– Встретилась? Хочешь сказать, с кем-то из знакомых? У меня
Рывком сорвав сапог, она с силой швырнула его на ковер цвета увядших роз. Миссис Спрэгг отвернулась, чтобы скрыть выражение неимоверного облегчения на лице, и тихо вышла из комнаты.
День все тянулся. Ундина хотела пойти рассказать Мэйбл Липском об обеде у Фэйрфордов, но постигшее разочарование не отпускало ее. К чему все это приведет? Скорее всего, ни к чему. Ральф Марвелл даже не поинтересовался, когда может нанести ей визит, и ей стыдно было признаться Мэйбл, что он не проводил ее домой.
Вдруг она решила пойти поглядеть на картины, о которых говорила миссис Фэйрфорд. Может, ей встретится кто-нибудь из гостей обеда; судя по их разговорам, они чуть ли не жили в картинных галереях.
Мысль об этом приободрила ее, и она надела свои самые красивые меха и шляпку, счет за которую пока не осмелилась предъявить отцу. На Пятой авеню был модный час, но Ундина не знала никого из дам, кланявшихся друг другу из проезжавших рядом авто. Пришлось довольствоваться восхищенными взглядами, сопровождавшими ее, пока она шла по тротуару. Впрочем, к восхищению улицы она давно привыкла, и ее тщеславие требовало более утонченного поклонения.
В картинной галерее, о которой упоминала миссис Фэйрфорд, народу оказалось больше, чем на Пятой авеню, а вид некоторых дам и кавалеров, толкавшихся перед картинами, свидетельствовал о посвященности в тайны высшего света. Ундина заметила, что здесь она приковывает к себе взгляды так же, как на улице, и погрузилась в восторженное созерцание полотен, делая заметки в каталоге в подражание высокой девушке в соболях, хотя по напряженной спине от смущения бежали мурашки.
Вскоре ее внимание привлекла дама в черном, которая разглядывала картины через монокль в черепаховой оправе с алмазами, висевший на длинных бусах из жемчуга. Возможности, которые давала эта вещица: изящные движения запястий, горделивый поворот головы, – сразу же произвели на Ундину впечатление. Смотреть на мир невооруженным глазом вдруг показалось ей занятием плебейским и недостойным, и все ее мысли обратились к инкрустированному драгоценными камнями моноклю и бусам. Столь отчаянным было это желание, что она, не видя перед собой ничего иного, последовала за владелицей монокля и случайно натолкнулась на тучного молодого человека в плотно сидящем сюртуке, отчего выронила из рук каталог.
Когда молодой человек поднял каталог и протянул ей, она заметила блеск восхищения в его выпученных глазах на странном лице с покатым лбом. Он выглядел столь неприятно, что ей бы сделалось не по себе от выражаемого им восторга, если бы необычность его лица не вызвала у нее какие-то смутные приятные ассоциации. Где она могла видеть эту гротескную голову, как у рептилии, эти веки, равные по толщине губам, и губы, равные по толщине мочкам ушей? Она потерялась в мысленном ряду газетных портретов, каждый из которых, как и оригинал перед нею, был одет в облегающий костюм с шелковым галстуком, заколотым огромной жемчужной булавкой…
– Ах, благодарю, – пробормотала она, сверкнув ослепительной улыбкой, а он, держа шляпу в руке, дружелюбно произнес:
– Ужасная толпа, не правда ли?
В тот момент дама с моноклем подошла ближе и, стукнув тростью и небрежно бросив: «Питер, взгляни на это», увела его в другой конец галереи.
Сердце Ундины забилось от волнения. Когда он отвернулся, она наконец поняла, кто он. Питер Ван Деген, вот кто! Молодой Питер Ван Деген, сын великого банкира Тербера Ван Дегена, муж кузины Ральфа Марвелла, герой «Воскресных дополнений», обладатель голубых лент на выставках лошадей, золотых кубков на мотогонках, владелец призовых скакунов и первоклассных шлюпов – иными словами, ярчайший представитель волшебного круга героев светских хроник, за пределами которого жизнь так скучна и невыразительна. Ундина улыбнулась, вспомнив взгляд, которым ее одарили его светлые выпученные глаза. Это почти компенсировало равнодушие его супруги!
Дома она поняла, что не может вспомнить ни одной из увиденных картин…
Сообщений от отца не было, и Ундину охватил гнев. Какой толк от подобных встреч, если продолжения не последует? Вряд ли жизнь когда-нибудь вновь сведет ее с Питером Ван Дегеном – а если она как-нибудь случайно столкнется с ним, то определенно не сможет продолжить беседу, поскольку они не «представлены» друг другу. Какой смысл быть красивой и привлекать внимание, если ты обречена вечно прозябать в безвестной массе Неприглашенных?
Визитка Ральфа Марвелла, которую она нашла на столе в гостиной, никак не улучшила ее настроения. Как-то невежливо и неправильно с его стороны нанести визит без предупреждения – как будто он не желает продолжать знакомство. Но когда она отбросила визитку, мать заметила:
– Он очень сожалел, что не застал тебя, Ундина. Просидел почти час.
– Просидел тут один? – заинтересовалась Ундина. – Разве ты не сказала ему, что меня нет?
– Да, но он все равно поднялся. Сказал, что хочет увидеться со мной.
– С
Ундине показалось, будто миропорядок обрушился и лежит в руинах у ее ног. Чтобы гость попросил увидеться с матерью девушки! Она посмотрела на миссис Спрэгг с холодным недоверием.
– Почему ты решила, что он этого хотел?
– Ну как же, мне снизу сообщили. Я телефонировала сказать, что тебя нет, а мне передали, что он спрашивает меня.
Миссис Спрэгг оставила сей факт без объяснений: она была слишком наивна, чтобы выдвинуть даже гипотетическую версию.
Ундина пожала плечами.
– Разумеется, это ошибка. Во имя всего святого, почему ты разрешила ему подняться?
– Думала, он передаст тебе сообщение, Унди.
В этом допущении была некая логика.
– И что, передал? – спросила она, вынув шляпные булавки и бросив шляпку на ониксовый столик.
– Нет… Мы просто разговаривали. Он был очень обходителен, но я так и не поняла, чего он добивался, – вынуждена была признать миссис Спрэгг.
Дочь взглянула на нее с каким-то холодным сочувствием.
– Как обычно, – отвернувшись, пробормотала она.
Растянувшись на одном из розово-золотых диванов, Ундина лежала с непрочитанным романом на коленях и печально размышляла. Миссис Спрэгг робко положила дочери под голову подушечку и отошла за кружевные шторы, где устроилась смотреть, как по всей улице зажигаются фонари, опутывая парк сетью сверкающих огней. Наблюдать вечернюю иллюминацию Нью-Йорка было одним из любимых занятий миссис Спрэгг.
Ундина лежала молча, сомкнув руки за головой, погрузившись в горькие размышления. Все ее прошлое казалось длительной борьбой за то, что оставалось ей недоступным – от путешествия в Европу до ложи в опере, и она была уверена: так будет и дальше. Однако, как часто говорила она родителям, она желала лишь совершенствоваться: она искренне хотела самого лучшего.
Первым, за что ей пришлось бороться, – после того как она прекратила громко требовать конфеты или новые игрушки, – было право уехать на лето из Апекса. По ее воспоминаниям, лето олицетворяло все самое ужасное и раздражающее в жизни. Первые свои лета она провела в желтом коттедже с двускатной крышей, сидя на сломанном заборе, болтая ногами и обмениваясь влажной жевательной резинкой и надкусанными яблоками с Индианой Фраск. Позже она приезжала из пансионата на сравнительно изысканные каникулы в Мили-Хаусе, куда родители, покинув унылый пригород, перебрались, когда только начало расти их состояние. Мозаичные полы, богато обставленные гостиные и похожие на трубы органа батареи обогревателей имели, помимо свойственной им элегантности, еще одно преимущество, основательно возвышавшее Спрэггов над Фрасками. Теперь, встретив Индиану на улице или в школе, Ундина могла охладить ее дружеский пыл одним небрежным упоминанием великолепия гостиничной жизни. Но даже в такой обстановке, даже несмотря на высокое положение в обществе, которое она всячески подчеркивала, долгие месяцы лета на Среднем западе, знойные, полные мух и затхлых запахов, вскоре становились такими же невыносимыми, как в маленьком желтом домике. В школе Ундина познакомилась с девочками, чьи родители возили их в августе на Великие озера; другие даже ездили в Калифорнию или – о, ни с чем не сравнимое блаженство! – на