Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 51)

В среду утром мистер Леттерблер встретил его в конторе крайне озабоченный. Бофорт «выплыть» все же не сумел, а вместо этого пустил «по водам» слух, что все в порядке, которым так ободрил клиентов, что деньги в банк потекли рекой, и так было до вечера накануне, когда вновь возобладали тревожные известия. В результате пошли массовые требования вернуть вклады, и банк закрыл свои двери еще до вечера. О Бофорте и подлом его маневре говорили кошмарные вещи, и крах его обещал стать одним из самых позорных за всю историю Уолл-стрит.

Размер катастрофы ужасал мистера Леттерблера, он сидел бледный и не мог работать.

«Много я повидал страшных катастроф на своем веку, но такой страшной не видывал. Это коснется всех, кого мы знаем, коснется так или иначе. И что будет с миссис Бофорт? Чем можно тут помочь? И миссис Мэнсон мне тоже жаль: в ее-то возрасте такое потрясение, и неизвестно, как это еще отразится на ней. Она всегда верила в Бофорта, она сделала его своим другом. И все эти связи с Далласами, ведь миссис Бофорт родня всем вам! Единственной возможностью для нее было бы оставить мужа, но кто решится сказать ей об этом? Долг повелевает ей быть с ним рядом, а личных его слабостей она, к счастью, словно бы и не замечала.

В дверь постучали, и мистер Леттерблер резко повернулся:

– Что там? Прошу меня не беспокоить!

Клерк подал Арчеру письмо и быстро вышел. Узнав на конверте почерк жены, Арчер вскрыл письмо и прочел: «Не мог бы ты как можно раньше вернуться со службы? С бабушкой ночью случился легкий удар. Каким-то таинственным образом она раньше всех других узнала эту жуткую новость про банк. Дядя Ловел на охоте, а папу мысль о грядущем позоре так потрясла, что у него поднялась температура и он не выходит из комнаты. Ты ужасно нужен маме, и я всей душой надеюсь, что ты сможешь тут же освободиться и сразу же поехать к бабушке».

Арчер передал записку своему старшему партнеру, и уже несколько минут спустя был в переполненной конке, ползущей по направлению к северу; на Четырнадцатой стрит он пересел на один из тех высоких шатких омнибусов, что движутся по Пятой авеню. Было уже больше двенадцати, когда это трудолюбивое транспортное средство доставило его к дому старой Кэтрин. В окне гостиной первого этажа, обычно целиком занимаемом внушительной фигурой хозяйки дома, сейчас виднелась далеко не столь внушительная фигура ее дочери миссис Уэлланд, которая при виде Арчера усталым жестом его приветствовала, а в дверях он был встречен Мэй. Холл выглядел необычно, как это всегда и бывает в домах, в чей благоустроенный быт неожиданно вторгается болезнь: на креслах в беспорядке валялись меха, были набросаны накидки, на столе стоял чемоданчик доктора и лежало его пальто, а рядом с ним уже скопилась куча неразобранных визитных карточек и писем.

Мэй была бледна, но улыбалась: доктор Бенкомб во время своего второго визита высказал более обнадеживающий прогноз, а храбрая решимость миссис Мингот остаться в живых и выздороветь уже возымела действие на ее семью. Мэй провела Арчера в гостиную старой дамы, где раздвижные двери, ведшие в ее спальню, были наглухо закрыты и занавешены тяжелыми портьерами из желтого дамаска; и здесь миссис Уэлланд испуганным полушепотом поведала ему подробности катастрофы. По всей видимости, накануне вечером случилось нечто таинственное и ужасное. Часов около восьми, сразу же после того, как миссис Мингот кончила раскладывать пасьянс, чем она всегда занималась после обеда, прозвенел дверной звонок, и дама, так плотно укрытая вуалью, что слуги не сразу ее узнали, попросила ее принять.

Дворецкий, слыша знакомый голос, широко распахнул дверь в гостиную, объявил: «Миссис Джулиус Бофорт», и затем закрыл дверь, оставив двух дам наедине. Вместе они находились, как он прикинул, около часа. К тому времени, когда миссис Мингот зазвонила в колокольчик, миссис Бофорт уже незаметно ускользнула, а старая леди, сидя в своем огромном кресле, необъятная, белая и страшная, знаками попросила дворецкого помочь ей перебраться в спальню. Хотя и явно расстроенная, она, казалось, полностью владела и телом своим, и разумом.

Горничная-мулатка уложила ее в постель, принесла ей, как обычно, чашку чая, все поправила и расставила по местам и удалилась; но в три часа утра колокольчик опять прозвенел, и двое слуг, поспешивших на этот необычный вызов (потому что обычно старая Кэтрин спала сном младенца), нашли хозяйку сидящей в подушках с кривой улыбкой на лице и беспомощно свисающей с чудовищных размеров плеча маленькой ручкой.

Удар был, видимо, не сильный, ибо она могла артикулировать слова и как-то выражать желания, а вскоре после первого визита доктора возвратилась и подвижность ее лицевых мышц. Но тревога родни была велика, как велико было их негодование тем, что им удалось понять из обрывочных фраз миссис Мингот: оказывается, Регина Бофорт приходила к ней просить – невероятная наглость! – поддержать ее мужа, помочь им, «не покидать» их, как она выразилась, иными словами, побудить все семейство каким-то образом оправдать и простить им этот их чудовищный позор.

«Я сказала ей: в доме Мэнсон Мингот честь всегда оставалась честью, а честность – честностью, и так будет и впредь, пока меня еще не вынесли из него ногами вперед, – через силу и с трудом говорила старуха в ухо дочери; голос ее звучал хрипло, как это бывает у частично парализованных, – а когда она воскликнула: «Но я же Даллас, тетя, мое имя Регина Даллас!», я ей ответила: «Но бриллиантами покрывал твое тело Бофорт, вот теперь и оставайся Бофорт, когда он покрыл тебя стыдом и позором!»

Всем этим, сопровождая слова слезами и придыханиями от сдерживаемого ужаса, и поделилась с ним миссис Уэлланд, побледневшая и почти сокрушенная необычной для нее обязанностью в кои-то веки не отводить взгляда от чего-то неприятного и дискредитирующего.

– Если б только мне удалось скрыть это от вашего тестя! Ведь он постоянно твердит: «Огаста, бога ради, не разрушай моих последних иллюзий!» Но как мне сделать, чтоб он не узнал об этих ужасах? – горестно сокрушалась бедная леди.

– Но, мама, ведь вовсе не обязательно, что он их увидит, – предположила дочь, и миссис Уэлланд со вздохом согласилась с ней:

– Ах да, слава богу, оставаясь в постели, он в безопасности. А доктор Бенкомб обещал рекомендовать ему постельный режим, пока маме не станет лучше, а Регина не уберется куда-нибудь.

Сев возле окна, Арчер тупо и безучастно глядел на пустынную улицу. Было очевидно, что вызвали его потрясенные дамы скорее для моральной поддержки, чем для какой-либо конкретной помощи. Мистеру Ловелу Минготу была послана телеграмма, сообщили и прочим нью-йоркским членам семейства, и пока что делать было нечего, кроме как обсуждать вполголоса последствия позора Бофорта и непростительного поступка его жены.

Миссис Ловел Мингот, занимавшаяся в соседней комнате рассылкой посланий, теперь явилась и внесла свою лепту в обсуждение. В их время, как согласно решили старшие дамы, жена человека, позволившего себе бесчестное поведение в бизнесе, и помыслить не могла ни о чем ином, кроме как скрыться, исчезнуть вместе с ним. «К примеру, случай с бедной бабушкой Спайсер, с твоей прабабкой, Мэй. Конечно, – поспешила добавить миссис Уэлланд, – денежные трудности твоего прадеда имели чисто личный характер: проигрался в карты или подписал вексель на кого-то другого – не знаю, в чем там было дело, мама никогда об этом не рассказывала. Но выросла она в деревне, потому что матери ее пришлось покинуть Нью-Йорк в результате позорного поступка, в чем бы он там ни состоял; они жили на Гудзоне в полном одиночестве и зимой, и летом, до тех пор, пока маме не исполнилось шестнадцать. Бабушке Спайсер и в голову не приходило просить у семьи «моральной поддержки», как, я понимаю, называет это Регина, хотя позорный поступок частного лица ни в какое сравнение не идет со скандальным разорением сотен ни в чем не повинных людей.

– Да, было бы куда приличнее, если б Регина постаралась скрыть свое собственное лицо, а не пытаться просить защиты у других лиц, – согласилась миссис Ловел Мингот. – Я так понимаю, что изумрудное колье, которое было на ней в прошлую пятницу в Опере, прислано от «Болл и Блэк» в тот день на пробу. Интересно, получит ли теперь фирма его назад?

Арчер равнодушно слушал этот безжалостный хор. Идея абсолютной финансовой честности как первейшего закона джентльменского кодекса поведения укоренилась в нем так прочно, что сентиментального желания как-то ослабить жесткость этого закона у него не возникало. Какой-нибудь авантюрист типа Лемюеля Стратерса мог загребать миллионы на своей ваксе, пускаясь в любые темные аферы, и совсем другое дело – незапятнанная честность финансистов старого Нью-Йорка – noblesse oblige [51]. Судьба миссис Бофорт не так уж волновала его. Конечно, он жалел ее больше, нежели ее негодующие родственники, но все же ему казалось, что супружеские узы, возможно, и не столь неукоснительно крепкие в период радости, в горести должны оставаться незыблемыми. Как заявил мистер Леттерблер, когда с мужем несчастье – долг жены находиться с ним рядом, но от общества никакой долг подобного не требует, а даже тихое предположение миссис Бофорт, что может быть как-то иначе, сделало ее в глазах общества чуть ли не соучастницей преступления. Сама идея обратиться к семье, как-то прикрыть, замазать деловую нечестность мужа была недопустимой, так как институт семьи был тут неправомочен.