Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 42)
«Профессор и миссис Эмерсон Силлертон просят мистера и миссис Уэлланд об удовольствии видеть их в среду 25 августа в Клубе «После полудня» ровно в три часа дня. Для встречи с миссис и мисс Бленкер.
Кэтрин-стрит, Красные Крыши, Кор. Общество, вице-президент».
– Господи помилуй… – так и охнул мистер Уэлланд, будто лишь со второго прочтения понял он всю чудовищную абсурдность этой затеи.
– Бедная Эми Силлертон, никогда не знаешь, что еще вытворит ее муж, – вздохнула миссис Уэлланд. – Наверно, он только сейчас открыл для себя этих Бленкеров.
Профессор Эмерсон Силлертон был вечной занозой, язвившей здоровое тело ньюпортского общества, но вытащить эту занозу было невозможно, ибо несла ее колючка, произраставшая на почтенном и старинном фамильном древе. Что и давало Эмерсону Силлертону, как говорится, «все несомненные преимущества». Его отцом был дядя Силлертона Джексона, мать же происходила из бостонских Пеннилоу, то есть с обеих сторон налицо были богатство, общественный статус, что и определяло полное соответствие супругов друг другу. Ничто, как нередко замечала миссис Уэлланд, не могло, казалось бы, подтолкнуть Эмерсона Силлертона к карьере археолога или же вообще профессорству, как не могло и заставить проводить зимы в Ньюпорте или совершать другие нетрадиционные поступки, какие он себе позволял. Но если уж он решил порвать с традицией и демонстративно бросить вызов свету, тогда незачем было жениться на бедной Эми Дагонет, имевшей все права на «что-нибудь совершенно иное» и деньги, чтобы содержать собственный выезд.
Никто из Минготов не мог понять, почему Эми Силлертон так безропотно терпит эксцентрические выходки мужа, наводнившего дом длинноволосыми мужчинами и коротко стриженными дамами, а вместо того, чтоб отправляться с женой в Париж или Италию, таскать ее на раскопки в Юкатане. Но такие уж они были, эти Силлертоны, закосневшие в странных своих привычках и совершенно не сознающие разницы между собой и нормальными людьми, и когда они устраивали свои ежегодные, томительно скучные праздники в саду, каждое семейство на Скалах, чтя свои связи с Силлертонами-Пеннилоу-Дагонетами, бросало жребий, кого следует вопреки его воле отправить на празднество.
– Чудо еще, – заметила миссис Уэлланд, что они не выбрали для приема день скачек на кубок! Помните, как два года назад они устроили прием для какого-то чернокожего в день, когда у Джулии Мингот был танцевальный вечер? К счастью, выбранное время, насколько я знаю, ни с чем не совпадает, так что некоторым из нас придется поехать.
Мистер Уэлланд нервно вздохнул:
– «Некоторым из нас» – это значит, больше, чем одному, не так ли, дорогая! Три часа дня – время ужасно неудобное, учитывая, что в полчетвертого я должен быть дома, чтобы принять капли, ведь ни о какой пользе от предложенного Бенкомбом нового курса лечения и речи быть не может, если не выполнять все предписания в точности. А если мне приехать отдельно от тебя, попозже, то на чем?
Мысль эта заставила его опять положить нож и вилку и взволнованно вспыхнуть всем своим благородно иссеченным морщинами лицом.
– Ты можешь и вообще не ехать, дорогой, – сказала жена с привычной бодрой веселостью. – Мне, так или иначе, надо будет съездить на тот конец Бельвю-авеню оставить визитки, так я и заскочу заодно тогда в полчетвертого и побуду там ровно столько, чтобы бедная Эми не подумала, что я пренебрегла их приглашением. – Она с сомнением взглянула на дочь. – А если у Ньюленда день уже занят, может быть, Мэй могла бы привезти тебя на пони, заодно испробовав новую упряжь.
В семействе Уэлландов существовал принцип строго следить за тем, чтоб каждый день и час у всех у них был, по выражению миссис Уэлланд, «занят». Печальная возможность попросту «убивать время» (особенно для тех, кто не любил вист или солитер) тревожил миссис Уэлланд страшным видением, подобно тому, как смущает покой филантропа страшное видение толп безработных, осаждающих его порог. Вторым же принципом, которого она придерживалась, было правило никогда (по крайней мере, в открытую) не мешать планам взрослых женатых детей. Сочетать принцип соблюдения независимости Мэй с четкостью и педантичностью требований мистера Уэлланда было нелегко, а постоянная ловкость, которую при этом надо было проявлять, не оставляла у миссис Уэлланд в течение дня «незанятых» часов.
– Конечно, я поеду с папой. Уверена, что Ньюленд найдет, чем заняться, – сказала Мэй, тоном своим мягко напомнив Ньюленду некоторую его чуждость всему их укладу.
Миссис Уэлланд служила вечным огорчением беззаботность зятя в отношении его времяпрепровождения. Уже не раз за эти две недели, что он жил под ее кровом, когда она осведомлялась, чем он собирается занять свой день, он отвечал ей парадоксом: «Думаю, что ради разнообразия я не стану его занимать, а лучше приберегу на потом», а однажды, когда ей и Мэй пришлось потратить несколько дней на череду долго откладываемых визитов, он признался, что все эти дни провалялся под скалой на пляже.
– Ньюленд, кажется, привык не заглядывать вперед, – однажды рискнула пожаловаться миссис Уэлланд дочери, и та невозмутимо ответила:
– Да, но, видишь ли, это не так важно, потому что, когда никаких особых дел нет, он читает какую-нибудь книжку.
– Ах да, совсем как его отец, – согласилась мисс Уэлланд, как бы допуская такую наследственную особенность, и на этом вопрос о праздности Ньюленда был предан молчаливому забвению.
Тем не менее с приближением приема у Силлертонов Мэй стала проявлять естественную заботу о том, чтоб, оставшись один, муж не скучал, и в искупление ее временной отлучки начала предлагать ему то теннисный матч у Чиверсов, то морскую прогулку на катере Джулиуса Бофорта. «Я к шести уже вернусь, мой дорогой, папа ведь позже никогда не ездит», – объясняла она и успокоилась, только когда Арчер заверил ее, что собирается нанять тележку и съездить на конный завод на острове присмотреть там вторую лошадку для ее экипажа. Они уже некоторое время занимались поисками такой лошадки, и предложение его так понравилось Мэй, что она даже взглянула на мать, как бы говоря: «Видишь, он не хуже нас умеет планировать свой день».
Идея насчет конного завода и второй лошади зрела в мозгу Арчера с первого же дня, как стали обсуждать приглашение Силлертона, но он держал ее при себе, словно в замысле его содержалась некая тайна, а открытие этой тайны может помешать осуществлению замысла.
И, однако, он позаботился о том, чтобы заблаговременно взять напрокат экипаж с двумя лошадьми, которым по силам была бы пробежка в восемнадцать миль по ровной дороге, и ровно в два часа он, торопливо покинув стол для ланча, запрыгнул в легкий экипаж и покатил прочь.
День был чудесный. Свежий северный ветерок гнал по ультрамариновому небу белые пушистые облака, а под ними расстилалась сверкающая морская гладь. Бельвю-авеню в этот час была пустынна, и, оставив мальчика-кучера на углу Милл-стрит, Арчер свернул на Олд-Бич и покатил по Истменской набережной.
Он чувствовал необъяснимое возбуждение, подобное тому, с каким, отпущенный в школе на несколько дней каникул, предвкушал неведомые радости вольной жизни. Поддерживая легкий аллюр лошадей, он рассчитывал добраться до завода, находившегося неподалеку от Парадайз-рокс, еще до трех, так что, осмотрев лошадь (и испробовав ее на ходу, если она покажется подходящей), он будет иметь еще четыре часа в полном своем распоряжении.
Едва узнав о приеме у Силлертонов, он решил, что маркиза Мэнсон непременно прибудет в Ньюпорт вместе с Бленкерами и что мадам Оленска может вновь воспользоваться возможностью провести день у бабки.
Так или иначе, обиталище Бленкеров, скорее всего, будет пустовать, и он сможет вполне чинно и благопристойно удовлетворить смутное любопытство, которое вызывал у него этот дом. Он не был уверен, что хочет новой встречи с графиней Оленска, но с тех пор, как он увидел ее фигуру на берегу, он испытывал необъяснимое и странное желание увидеть место, где она поселилась, и вообразить ее там, следя за движениями воображаемой фигуры точно так же, как следил за движениями ее реальной фигуры в беседке. Это желание не оставляло его ни днем, ни ночью, превращаясь в неодолимую тягу, – так больной мечтает о какой-нибудь еде или напитке, желая вновь ощутить вкус, который он некогда знал, но давно забыл. Что будет после, когда он утолит это свое ненасытное желание, он не думал, не представляя, к чему это может привести, ибо он не отдавал себе отчета в том, что хочет поговорить с мадам Оленска или же просто услышать ее голос. Он только чувствовал, что если сможет унести с собой картину того места на земле, где ходит она, картину неба и моря вокруг, весь остальной мир может стать для него не столь пустынным.
Приехав на завод, он с первого же взгляда понял, что лошадь эта – это не то, чего бы хотелось, тем не менее он внимательно оглядел ее со всех сторон, чтобы доказать себе, что не поторопился. Но в три часа он дернул за вожжи рысаков и свернул на окружную дорогу, ведшую в Портсмут. Ветер стих, и легкая дымка на горизонте предвещала туман, который с отливом, постепенно, крадучись, накроет Саконет; однако поля и леса все еще купались в золотистом закатном свете.