Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 39)

Но нервы Арчера были на взводе, и он набросился на нее:

– Банален… банален где? – вопросил он, и она ответила с необычайной находчивостью:

– Да где угодно, кроме как, может быть, в классе? Такие, как он, в обществе всегда выглядят неуклюжими. Но, впрочем, – добавила она с обезоруживающей прямотой, – наверно, я могла и не понять, как он умен, и не оценить этого.

Арчеру не понравились ее рассуждения об «уме» почти так же, как и рассуждения о «банальности»: но он стал подмечать, что слишком многое в ней начинает ему не нравиться, и тенденция эта его пугала. В конце концов, разве что-то изменилось, разве взгляды ее не те же, что были и раньше? Это взгляды людей, среди которых он вырос; он порицал их, но мирился с ними, как с необходимостью. Ранее, несколько месяцев назад, ему никогда не встречалась «приличная» женщина, чьи взгляды на жизнь были бы иными, а ведь жену надо брать из женщин «приличных».

– А-а, ну тогда я и не стану звать его на обед, – заключил он со смехом, который подхватила и Мэй, изумленно воскликнув:

– Господи… пригласить учителя Карфри!

– Ну не вместе с Карфри, если так тебе кажется лучше. Мне просто надо с ним еще раз поговорить. Он ищет работу в Нью-Йорке.

Изумление ее еще выросло, как и неодобрение: он чувствовал, что она подозревает в таком желании налет какой-то «иностранщины».

– Работу в Нью-Йорке? Какую работу? У нас не держат французских учителей! Чем он хочет заниматься?

– Наслаждаться умными беседами, как я понимаю, – ехидно заметил Арчер, и жена понимающе рассмеялась:

– Ньюленд, как смешно! И как это по-французски!

Вообще говоря, он был даже рад, что ее отказ воспринимать всерьез его желание принять у себя мсье Ривьера поставил в этом вопросе точку. Второй разговор с ним неизбежно вылился бы в обсуждение его переезда в Нью-Йорк, а чем больше Арчер над этим размышлял, тем хуже вписывался мсье Ривьер в картину Нью-Йорка, каким он его знал.

Леденящей вспышкой внезапного прозрения ему представилась череда проблем, вот так же решаемых для него и в будущем, но когда он вылез из экипажа, расплатился с извозчиком и проследовал за длинным шлейфом жены в дом, он обрел утешение в расхожей банальности, утверждавшей, что первые шесть месяцев брака – самые трудные. «А после, – думал он, – мы уж как-нибудь сумеем сгладить острые углы и приспособиться друг к другу».

Однако беда была в том, что Мэй пыталась сгладить именно те углы, остроту которых он желал бы сохранить.

Глава 21

К широкому, сверкающему на солнце морю сбегала узкая полоса ярко-зеленого газона. Окаймляли газон багровые цветы герани и колеуса, а по бокам тропинки, вьющейся к морю, на строго отмеренном друг от друга расстоянии высились шоколадного цвета чугунные вазы, из которых свешивались ветви плюща и петуний.

На полпути между обрывом и квадратом деревянного дома (также выкрашенного в шоколадный цвет, но с жестяной крышей и навесом веранды в желто-коричневую полоску) перед зарослями кустарника были расположены две большие мишени. На противоположной стороне газона, напротив мишеней, был раскинут шатер со скамейками и садовыми стульями внутри. Общество, состоявшее из нескольких дам в легких платьях и джентльменов в серых фраках и цилиндрах, толпилось на газоне либо располагалось на скамьях, и время от времени та или иная изящная девушка в накрахмаленном муслиновом платье выходила из шатра с луком в руках, спеша послать свою стрелу в цель, в то время как зрители прерывали беседу, чтобы оценить результат.

Ньюленд Арчер, стоя на веранде, с любопытством следил за происходящим. По бокам сиявших чистотой крашеных ступеней веранды стояли синие фарфоровые вазы на ярко-желтых фарфоровых подставках. Обе вазы были заполнены какими-то колючими растениями, а внизу под верандой шел бордюр из голубых гортензий, также окаймленных красными геранями. За его спиной в балконных дверях, через которые он вышел, между кружевными гардинами проглядывало зеркало паркета с островками ситцевых пуфиков, маленьких креслиц и столиков под бархатными скатертями с серебряными безделушками на них.

Ньюпортский стрелковый клуб в августе всегда собирался у Бофортов. Спортивные увлечения, где фаворитом некогда был исключительно крокет, одно время склонились в пользу лаун-тенниса, но так как для светских раутов его все же считали игрой грубой и неэлегантной, а стрельба из лука по-прежнему давала возможность продемонстрировать красивые наряды и изящные манеры, место лаун-тенниса прочно заняла стрельба из лука. Арчер глядел на знакомую картину и только диву давался. Его поражало, как может жизнь течь неизменно, когда его восприятие так изменилось. Ньюпорт впервые открыл ему масштаб произошедших перемен. Возвратившись прошлой зимой в Нью-Йорк после того, как они с Мэй поселились в новеньком зелено-желтом доме с эркером и холлом в помпейском стиле, он с облегчением погрузился в привычную офисную рутину, и возобновление прежних занятий стало как бы необходимой связью между тем, каким он стал, и тем, каким был прежде. Были еще и приятные, увлекательные занятия – выбор нарядного серого рысака для экипажа Мэй (его им предоставили Уэлланды) и трудоемкая покупка и расстановка книг в новой библиотеке, комнате, которая вопреки сомнениям и неодобрению семейства была декорирована, как он и мечтал – тиснеными темными обоями, истлейкскими книжными шкафами и «простыми» креслами и столами. В «Сенчери» он отыскал Уинсета, а среди «никербокеров» – модных молодых людей его круга и, чередуя занятия юриспруденцией со зваными обедами и дружескими посиделками дома, а изредка и вылазками в Оперу или в драматический театр, он вел жизнь, казавшуюся вполне приемлемой, какой она должна быть и неизбежно будет.

Но Ньюпорт виделся побегом от того, что дóлжно, в атмосферу безудержной свободы. Арчер попытался уговорить Мэй провести лето на отдаленном острове у побережья штата Мэн (вполне уместно называемом Пустынная Гора), где несколько закаленных бостонцев и филадельфийцев облюбовали себе «дикарские» домики и откуда поступали восхищенные отзывы о тамошних красивых пейзажах и почти «первобытном», истинно трапперском существовании в глуши лесов и у тихих вод.

Однако Уэлланды привыкли ездить в Ньюпорт, где у них был хороший, солидный домик на скалах, и их зять не смог изобрести убедительный довод, почему ему и Мэй к ним не присоединиться. Как весьма едко заметила миссис Уэлланд, вряд ли стоило Мэй так тратить силы, заказывая себе в Париже летний гардероб, если нельзя будет им воспользоваться – довод, показавшийся Ньюленду совершенно неотразимым.

Сама Мэй категорически не могла понять его странного неприятия столь разумного и приятного проведения лета, как отдых в Ньюпорте. Она напоминала ему, что, когда он был холост, ему всегда нравился Ньюпорт, и так как отдых в Ньюпорте представлялся неизбежным, оставалось только притвориться, что теперь, когда он будет там вместе с женой, Ньюпорт ему покажется вдвойне приятнее. Но, однако, стоя сейчас на веранде дома Бофортов и глядя на нарядную толпу на газоне, он вдруг с содроганием понял, что ничего приятного его здесь не ждет.

В том не было вины милой бедняжки Мэй. Если во время их путешествий между ними иногда и намечалось несогласие, то с возвращением к привычным условиям жизни гармония полностью восстанавливалась. Он всегда мог предвидеть, что она его не разочарует, и всегда оказывался прав. Он женился (как женятся и большинство молодых людей), потому что встреча с прелестной девушкой произошла к моменту завершения целой серии довольно бессмысленных сентиментальных эскапад, вызвавших лишь раннюю пресыщенность и отвращение, она же воплощала мир, устойчивость, прочное дружеское расположение и несла с собой умиротворяющее чувство неуклонно исполняемого долга.

Нельзя сказать, что он ошибся в выборе, ибо в Мэй было все то, что он и ожидал в ней увидеть. Самолюбию его, несомненно, льстило сознание, что он является мужем одной из самых красивых и популярных молодых женщин Нью-Йорка, к тому же обладающей прекрасным характером и очень рассудительной – достоинства, которые Арчер всегда ценил. Что же до внезапно обуявшего его накануне свадьбы безумия, он приучил себя считать это последним из уже отвергнутых им экспериментов. Мысль, что он мог когда-либо мечтать о браке с графиней Оленска, стала казаться почти абсурдной, призрачной, чем-то из ряда печальных, щемяще грустных фантазий.

Но все эти абстрактные мечты и грустные потери оставили в его душе гулкую пустоту, отчего оживление и суету на бофортском газоне воспринимал он сейчас какой-то детской забавой, игрой ребятишек на кладбище.

Рядом с ним прошуршали юбки – это из балконной двери гостиной выплыла маркиза Мэнсон. Она, как всегда, была в наряде, украшенном бесчисленными оборками и фестонами, плоский блин шляпы из итальянской соломки удерживали на ее голове выцветшие газовые банты и завязки, а черный бархатный зонтик с резной ручкой из слоновой кости нелепо маячил над и без того широкими и дающими тень полями шляпы.

– Милый Ньюленд! А я и не знала, что вы и Мэй здесь! Ах, так сами вы, говорите, только вчера сюда выбрались! Дела, дела… профессиональные обязанности, как я понимаю. Большинство мужей могут присоединиться к женам только на выходные! – Она склонила набок голову и, прищурившись, томно произнесла: – Но ведь брак – не что иное, как долгая жертва, как я неустанно и напоминала моей Эллен…