Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 34)
– Ах, не понимаю я вас!
Она выдавила из себя жалкую улыбку, отчего ее лицо не расплылось, а как бы сморщилось.
– Не понимаете, потому что даже не догадываетесь о том, как вы все для меня изменили – с самого начала, до того, как я узнала, что вы сделали.
– Что я сделал?
– Да. Поначалу я совершенно не догадывалась, как здесь все стесняются меня, считают меня какой-то ужасной женщиной. Ведь меня даже приглашать на обеды отказывались. Я только потом об этом узнала, узнала, что это вы уговорили мать съездить с вами к Вандерлиденам, и как вы настояли на том, чтоб объявить вашу помолвку на балу у Бофорта с тем, чтобы я могла рассчитывать на защиту уже не одного, а двух семейств!
Услышав это, он рассмеялся.
– Даже представить невозможно, – продолжала она, – до чего же я была глупа и ненаблюдательна! Ничего не понимала, пока бабушка однажды мне все это не выложила. Мне Нью-Йорк представлялся средоточием мира и свободы, это было как возвращение домой. Я была счастлива очутиться среди своих, среди родных мне людей, каждый встречный казался мне добрым, великодушным, радующимся мне. Но с самого начала, – продолжала она, – я чувствовала, что добрее вас нет никого, никто, как вы, не мог втолковать мне, чтоб я поняла, как важно сделать то, что на первый взгляд выглядело таким трудным, таким… необязательным. Люди, безусловно, хорошие и добрые меня не убеждали, я подозревала, что они просто не ведали искушений. Но вы их ведали, вы испытали их, вы познали, каково это, как цепко держит человека окружающий мир, как он хватает и утягивает его своими руками из золота – и вы возненавидели то, чего требует этот мир, возненавидели счастье, купленное ценой предательства, жестокости, холодного безразличия! Вот чего я раньше не знала, а узнала лишь потом, и главнее этого ничего нет!
Она говорила негромко, ровным голосом, без видимого волнения или слез, и каждое слово, которое она роняла, западало ему в душу расплавленным свинцом. Он сидел понурившись, обхватив голову руками, уставясь на коврик возле камина и на кончик шелковой туфельки, выглядывавшей у нее из-под платья.
Внезапно он наклонился, чтобы поцеловать эту туфельку.
Она склонилась к нему, положила руки ему на плечи и устремила на него взгляд, такой глубокий, что он не смел даже шевельнуться под этим взглядом.
– Ах, не надо портить того, что вы сделали! – воскликнула она. – Я не могу вернуться к тому, что думала раньше. Не могу продолжать вас любить, не отпустив!
Его руки потянулись, чтобы ее обнять, но она отстранилась, и они остались друг напротив друга, разделенные расстоянием, возникшим после ее слов. И вдруг его захлестнул гнев.
– А Бофорт? Он должен стать мне заменой?
Выпалив это, он ожидал ответной вспышки гнева, которым бы он подпитал собственный свой гнев. Но мадам Оленска лишь чуть побледнела, и теперь стояла, свесив руки и слегка наклонив голову, как делала всегда, когда обдумывала ответ.
– Он ждет вас сейчас у миссис Стратерс, так почему бы вам не отправиться к нему? – спросил он с издевкой.
Она дернула цепочку звонка:
– Я сегодня никуда не поеду. Скажите кучеру, чтобы отправлялся за синьорой маркизой, – сказала она вошедшей горничной.
Когда дверь закрылась, Арчер взглянул на мадам Оленска с горестной укоризной:
– К чему такая жертва? Раз вы сами признались мне, что чувствуете себя одинокой, то я не имею права лишать вас общества друзей.
В глазах ее, глядевших из-под мокрых ресниц, промелькнула улыбка:
– Теперь я не буду одинокой. Я
Но тон, каким это было сказано, и самый вид ее словно окутывали мадам Оленска легким облаком недоступности, и Арчер опять мог только выдавить из себя со стоном:
– Не понимаю я вас!
– А Мэй вы понимаете.
Он вновь залился краской от такого выпада, но глаз не отвел:
– Мэй готова меня отпустить.
– Что! И это спустя три дня после того, как вы на коленях молили ее поторопить свадьбу?
– Она отказалась, и это дает мне право…
– Ах, вы же сами объяснили мне всю отвратительность того, что означает это слово! – сказала она.
Он отвернулся с ощущением непреодолимой усталости. Ему казалось, будто он часами карабкался на кручу, и в минуту, когда с таким трудом достиг вершины, вдруг не сдержался и кубарем катится вниз в темную пропасть.
Если б только мог он вновь обнять ее, это в одну секунду смело бы все ее доводы, но она все еще сохраняла дистанцию, и вид ее, и манера, говорившие о непостижимой ее отчужденности, останавливали его, заставляли благоговеть перед этой ее удивительной и непонятной искренностью. Потом он опять начал ее умолять:
– Если сейчас мы уступим вашему желанию, потом будет только хуже, хуже для всех…
– Нет-нет-нет! – вскричала она, словно в испуге.
В этот момент по всему дому пронеслось дребезжание звонка. Звука подъезжающего экипажа слышно не было, и они застыли, изумленно глядя друг на друга.
Снаружи в прихожей раздались шаги Настасии, открылась входная дверь, а затем вошла Настасия с телеграммой, которую она передала графине.
– Дама была. Очень рада цветам, – сказала Настасия, поглаживая фартук, – она решила, что это signor marito [42] прислал ей их, она даже прослезилась от такого его безумия.
Хозяйка Настасии улыбнулась, держа в руках желтый конверт. Вскрыв конверт, она поднесла его к свету и, когда дверь вновь закрылась, передала Арчеру телеграмму.
Телеграмма была отправлена из Сент-Огастина и адресована графине Оленска. Там было написано: «Бабушкина телеграмма подействовала. Папа и мама согласны на свадьбу после Пасхи. Телеграфирую Ньюленду. Словами не выразить, как счастлива. Люблю. Благодарная Мэй».
Спустя полчаса, когда Арчер открыл свою входную дверь, на столике в прихожей поверх кучи других писем и записок лежал такой же конверт. Внутри была телеграмма от Мэй Уэлланд, гласившая: «Родители согласны свадьба вторник после Пасхи в двенадцать в церкви Милосердия Господнего восемь подружек невесты пожалуйста повидайся настоятелем Счастлива люблю Мэй».
Арчер смял желтый листок, словно жестом этим можно было уничтожить новость. Затем вытащив карманную записную книжку, он принялся дрожащими руками листать страницы, не найдя, чего искал, он сунул в карман смятую телеграмму и поднялся по лестнице наверх.
В дверную щель маленькой комнатки, служившей Джейни гардеробной и будуаром, пробивался свет, и брат нетерпеливо постучал. Дверь открылась. Сестра стояла перед ним в своем неизменном лиловом халате и с папильотками в волосах. Лицо ее было бледным и настороженным.
– Ньюленд! Надеюсь, в телеграмме нет ничего плохого. Я специально дожидалась на случай, если… (Ничто из корреспонденции не могло укрыться от Джейни.)
Вопрос ее он оставил без внимания.
– Послушай, в какой день в этом году Пасха?
Такое невежество относительно христианских праздников шокировало Джейни.
– Пасха! Ньюленд! Ну конечно, в первую неделю апреля! Почему ты спрашиваешь?
– В первую неделю? – Он опять обратился к страницам записной книжки, стал что-то быстро, шепотом высчитывать:
– В первую неделю, говоришь?
И, откинув голову, он громко расхохотался:
– Господи, да что случилось-то?
– Ничего не случилось, если не считать, что через месяц я женюсь!
Джейни кинулась ему на шею и прижала его к лиловой своей груди.
– О, Ньюленд! Как чудесно! Я так рада! Но, милый, почему ты так смеешься? Тише, тише, ты маму разбудишь!
Книга вторая
Глава 19
День был свежий, и бодрый весенний ветерок дул, поднимая пыль. Старые дамы обоих семейств достали из сундуков свои потускневшие соболя и пожелтевшие горностаи, и запах камфоры с передних скамеек почти перебивал нежный аромат лилий у алтаря.
Повинуясь жесту церковного старосты, Ньюленд Арчер вышел из ризницы и вместе с главным шафером занял место на ступенях алтаря.
Жест старосты означал, что экипаж с невестой и ее отцом приближается, но еще предстоял довольно длительный период обсуждения и препирательств при входе, где уже собрался подобный пасхальному венку цветник подружек невесты. Во время этой неизбежной и томительной паузы жениху надлежало в доказательство своего нетерпения стоять в отдалении от всех, покорно снося взоры собравшихся; Арчер прошел через эту формальность стойко и невозмутимо, как и через все прочие формальности, составлявшие неизменный ритуал нью-йоркской свадьбы XIX века, остающийся неизменным и незыблемым с незапамятных времен. Все происходило просто и легко или же мучительно, в зависимости от того, как посмотреть, и он делал все положенное, следуя предписаниям взволнованного главного шафера, послушно и безропотно, точно так же, как делали это другие женихи, которых случалось некогда и ему проводить по тому же лабиринту.
Пока он, во всяком случае, был уверен, что выполнил все от него зависевшее. Восемь букетов белых лилий и ландышей для подружек невесты были посланы своевременно, как и золотые с сапфирами запонки для шаферов и булавка для галстука с кошачьим глазом для главного шафера. Полночи Арчер провел, стараясь разнообразить выражения благодарности за полученные подарки от друзей-мужчин и бывших дам сердца, деньги епископу и настоятелю благополучно были положены в карман главного шафера, а собственный его багаж уже находился в доме миссис Мэнсон Мингот, где должен был состояться свадебный завтрак, туда же доставили и его платье, в которое ему предстояло потом переодеться. Было забронировано купе в поезде, который направится в место, где юная пара проведет свою первую ночь. Где это место, тщательно скрывалось, и эта тайна тоже была частью старинного и тщательно соблюдаемого ритуала.